mamlas (mamlas) wrote in yarodom,
mamlas
mamlas
yarodom

Максим Суханов: Для вертикального управления Россия слишком велика

Суханов – один из самых загадочных российских актеров. Это определение к нему прилипло с первых заметных ролей, и загадочность эта, надо полагать, проистекает от явного и несомненного масштаба. Суханов по определению не может сыграть ничтожество. Даже пустышка Хлестаков был у него фигурой демонической, бесовской, жуткой и привлекательной. И достаются ему все больше герои, удивительно сочетающие красоту и уродство, зверство и талант – почему, собственно, публика и ходит «на Суханова»: как-то он вызывающе ни на кого не похож. И все время тоскует по миру, где все такие же, как он. А сюда он попал случайно и чувствует себя здесь неуклюже, то раздраженно, то виновато.

Достаточно не делать того, чего не хочешь

– Я начну с неожиданного вопроса: у меня сын определился наконец с желанием пойти в актеры, как его отговорить?

– Сколько ему?

– Скоро тринадцать.

– А почему отговаривать? При наличии таланта – тут надо смотреть – это одна из лучших профессий.

– И самых зависимых.

– Вздор, распространяемый людьми, добровольно избравшими зависимость. Я бы еще понял твои опасения, если бы речь шла о дочери. И дело не столько в том, что распределение ролей зависит от постели – здесь опять-таки каждая выбирает самостоятельно, – сколько в том, что женский репертуар вообще невелик. Мало хороших ролей, возрастных того меньше – преобладают мужские, так исторически сложилось. И уж здесь я никакой зависимости не вижу: если тебе не нравятся условия, или режиссер, или сценарий, ты лежишь на диване и ждешь, пока мимо тебя проплывет что-то настоящее. 

– Ты так и делаешь?

– В принципе да – ты же не видишь меня ежедневно мелькающим в сериалах, в кино у меня выходит одна картина в два-три года, это сейчас вдруг так совпало, что сразу три долго делавшихся проекта появляются в прокате, причем два из них могут проката не получить вовсе. Но притягивать то, что мне нравится, у меня пока получается. Ты спросишь, как я это делаю, и я даже попытаюсь ответить. Может быть, я… скажем так… напрягаю какие-то связи. Неочевидные. Ты знаешь, у меня давняя идея, что мир наш пока мужской, патриархальный, но постепенно верх одерживают технологии женские, гибкие, сетевые.

– Тартюфские.

– Не обязательно, хотя Тартюфа я играю в принципе про это. Скажем так: чтобы добиться своего, осуществиться – сейчас не обязательно настаивать на том, что хочешь. Достаточно не делать того, чего не хочешь. Если твой сын это умеет, благословляю его в актеры от всей души.

– Он умеет это даже слишком хорошо – в смысле уроков.

– И не заставляй.

– А твои дочери чем занимаются?

– Старшая – Василиса – уже выбрала, она актриса. Младшая – Софья – еще думает, ей многое интересно, живопись, в частности.

– Тебе есть о чем с ними говорить?

– Судя по тому, что я об этом не задумываюсь, – да. 

Мне предлагают не царей, а неудачников

– Сейчас выходит «Цитадель», где ты сыграл Сталина. Какие ощущения?

– Я уже говорил об этом, когда выходило «Предстояние». Добавить почти нечего. Роль небольшая, Сталина там немного, к акцентному и мимическому сходству я не особенно стремился, поскольку это вообще притча, искать в ней буквальных соответствий не следует, Михалков с самого начала задумывал миф.

– Ну, про «Цитадель»-то много написано, а вот твой «Годунов» окружен тайной...

– Судьба «Бориса Годунова» меня сейчас гораздо больше беспокоит – это новая картина Владимира Мирзоева, с которым я в театре работал больше всего. Если есть мой режиссер, то это Мирзоев. Проката пока не представляю – вроде есть договоренность с «Художественным», чтобы это иногда показывалось в малом зале, на протяжении нескольких месяцев. А про другие экраны не знаю.

– Политические аллюзии есть?

– Ненамеренные. Там нет исторических костюмов и декораций, всего этого антуражного пиршества, но не потому, что мы намекаем на современность, а, знаешь, как у Бунина: «Это было в стиле рюсс?» – «Думаю, скорее всего в стиле бедности». У нас элементарно не было денег на семнадцатый век.

– Почему, по-твоему, эта вещь никому в театре не удавалась?

– Я не знаю еще, удалась ли она нам. Вообще о причинах неудач судить трудно: почему удалось – задним числом тебе объяснят все. А почему с «Годуновым» невозможно справиться – тут тайна, которая есть и в самом Годунове. Почему у него-то не получилось? Он все делал, по меркам эпохи Грозного, очень гуманно. Он был умный, хитрый и то, что называется прогрессивный, то есть устраивал осторожную оттепель. По типажу он отчасти, думаю, похож на Берию – умный циник из приспешников, который тоже задумал оттепель, и на нем оты-грались за всё, что не решались припомнить Сталину. В Годунове есть тайна, он сам себя не понимает. По крайней мере у Пушкина так. Ведь всё старался делать хорошо, а никто не любит. Почему? Может быть, потому, что зарезал царевича. А может, и не поэтому вовсе. И вообще не факт, что он зарезал царевича. Кстати, может быть, это часто и не выходило в театре, что играли слишком плоско. Сделал зло – и с тех пор проклят. А у Пушкина не про это, не только про это. У него про то, например, что одному прощают, а другому не прощают. Одного терпят, а на другом отыгрываются. Ну, и еще про многое – мне важно было сыграть человека, который непонятен сам себе.

– Ты столько переиграл царей, что…

– ...что не возникала ли у меня мысль пойти во власть?

– Нет. Почему-то думаю, что не возникала.

– Никогда в жизни, тем более что власть есть и так – в лучшие минуты, над собой, над материалом, над залом, – а издержек этой власти практически нет.

– Но почему тебе предлагают именно Петра, Годунова, Сталина? Что в тебе такого… властного?

– Добавь: предлагали еще Ельцина. Но картина должна была делаться в какие-то минимальные сроки, к юбилею путча, и я понял, что эта затея не по мне. Почему я? Тут правильней спросить, почему именно они. Властители-то, в общем, не слишком удачливые. После Петра и Сталина всё, сделанное ими, развалилось, страшное одиночество, фактическое сыноубийство; Годунов почти свергнут, успел умереть раньше… Так что предлагают мне не просто царей, а именно тех, в ком есть тайна. Кто явно и очевидно хотел добра, а насаждать его мог только так, как Петр в «Государь ты наш батюшка». И я не думаю, что это может быть иначе. Главная загадка местной власти – в неизбежном и огромном расхождении между тем, что хочется, и тем, что получается. А почему это так – я сам не знаю, иначе, наверное, хотел бы во власть.

Омоложение прибавляет проблем

– Сейчас выходит на экран «Мишень» Зельдовича по сценарию Сорокина. Фильм показали в Берлине, он нашумел. Расскажи про него в двух словах, чтобы без спойлеров.

– В двух словах – фильм Зельдовича. В классическом смысле. Если ты видел «Москву», где я тоже должен был сначала играть, но мы о многом не сумели тогда договориться, – то представляешь, что это такое. Это красиво, медленно, эффектно, печально. В Берлине спрашивали, не хочет ли он сократить картину. Он сказал, что не хочет. Я могу его понять.

– История фантастическая?

– История сорокинская, вполне в его духе, хотя не поймешь – утопия это или антиутопия. Действие где-то в 2020 году. В Сибири есть таинственная местность – она, собственно, и называется «Мишень», – где происходит омоложение организма. А потом оказывается, что это омоложение ни одной проблемы не снимает, еще и прибавляет их. Могу сказать, что почти никто из главных героев не выживает. Мой персонаж – тоже. Это про попытку решить внутренние проблемы внешним образом, если угодно, – хотя не только про это. Когда картина делается лет шесть, она получается про многое.

– Ты уже видел?

– Нет, предвкушаю.

– А с Сорокиным общался по ходу?

– Он пару раз был на съемках.

– Как по-твоему, насколько он серьезен в своей литературе? Или это все-таки игра?

– Я не настолько близко с ним знаком. Но сформулировал бы так: это игра, к которой он относится с абсолютной, почти религиозной серьезностью.

– В театре, насколько я понимаю, у тебя сейчас мало работы?

– В Вахтанговском – «Ветер шумит в тополях» по замечательной абсурдистской французской пьесе. Еще сохранился «Сирано» – и всё, собственно.

– Насчет замечательной пьесы я бы поспорил…

– Ну, твое право. В отзывах почему-то ее через раз называют то бездарной, то великой, – по мне, она просто хорошая. Хотя бы потому, что непонятно, где и почему находятся главные герои. Формально это дом престарелых, но почему-то из него нельзя выйти, хотя они все время об этом мечтают. При этом их никто не держит. Опять-таки внешне это абсурд, но несколько более трогательный, что ли, человечный, чем у Беккета. Мне нравится, когда непонятно, когда я могу внутри этого свободно существовать. И наконец, я не уверен, старики ли они.

– Ну, судя по тому, как ты подпрыгиваешь в финале…

– Что, заметно? Надо будет повыше!

– Но если все-таки эту так себе пьесу попробовать объяснить…

– Слушай, что ты все время ее ругаешь? Предлагали бы Шекспира – я играл бы Шекспира, но что-то я его сейчас в Москве почти не вижу. «Лир» прекратился, других приглашений нет. А пьеса про важное, поэтому на нее так хорошо идут. Она про то, как человек пытается расцветить, придумать себе жизнь – даже когда у него нет никаких возможностей для этого. Они ведь только тем и занимаются, что выдумывают себе приключения, другую реальность поверх этой. И это лучшее, что человек может делать, поверь мне.

– У Мирзоева по-прежнему нет своего театра?

– Идеи есть, конкретных предложений нет.

– А вот мы сейчас разговариваем в «Маяке», в помещении Театра Маяковского. Тебе не хотелось бы его возглавить – он ведь временно без руководителя после скандала вокруг Сергея Арцибашева…

– А меня звал кто-то? Что касается скандала в театре – раз уж мы действительно разговариваем здесь. Я в принципе не комментирую то, что происходит в других театрах, но это трагедия русского репертуарного театра в нынешнем его положении, что там постоянно идет борьба, интриги против режиссера, попытки привести своего человека… Я не хочу влезать в подробности, но ведь и в Театре Вахтангова такое происходит. Римас Туминас – режиссер сложный, можно к нему по-разному относиться, кто-то ненавидит его вообще. Мне, может быть, с ним тоже непривычно, я привык, чтобы мне больше доверяли и так далее. Но я понимаю, что человек работает, ищет, что его не интересуют меркантильные соображения, что он художник, пафосно говоря… И мне не нравится, что в театре происходят скандалы, поиски замены, сговоры и прочая так называемая театральная жизнь. Я вкладываю в эти слова другое содержание. Но не знаю, есть ли сегодня в Москве коллектив, где бы этого не было.

– Как выглядит в твоем понимании идеальный режиссер?

– Он должен вместе со мной искать и нащупывать роль, у него не должно быть готовой законченной концепции, под которую все подгоняется. Театр – не та вещь, где все можно придумать заранее. Спектакль созидается по куску, живет, делается методом проб и ошибок, методом тыка, если угодно, а на конвейере я работать не умею. Я вообще не понимаю, как можно каждый вечер играть одинаково. Может быть, это экзотическое требование и так сейчас не работает никто, но для меня это все живое дело, в котором никогда не знаешь, что получится.

О личном

– «Маяк» – в смысле кафе, где ты совладелец – приносит тебе только удовольствие или еще и деньги в придачу?

– Некоторые деньги приносит, но удовольствия больше. «Маяк» задумывался в трудные времена, когда сгорел Дом актера и негде стало собираться. А собираться актерам нужно – это такая среда, которая без импровизации, капустника, разговоров очень быстро вырождается. В идеале нам хотелось построить клуб, где нет противных лиц; где преобладают лица, на которые хочется смотреть. И как-то так получилось, что преобладают здесь действительно хорошие люди. Не знаю, аура местности тут виновата или помогло то, что мы не предпринимали никаких специальных усилий. Никакой рекламы, скромный интерьер, вкусное и недорогое по нынешним меркам меню. Я люблю тут сидеть.

– Узнают постоянно?

– Я умею делать так, что не узнают.

– Извини, если я залезу в личную жизнь. Твоя жена Этери Чаландзия ходит почти на все твои спектакли…

– Если бы на все!

– Но она часто в зале. Это помогает или мешает?

– Всегда помогает, и это еще один существенный стимул играть по-разному. Я ее должен удивлять, ну, и себя тоже.

– Ты был женат, насколько я знаю, на Даше Михайловой…

– Был.

– В прошлом году, после смерти Влада Галкина, на нее вылилось много всякого. Ее объявляли прямой виновницей его гибели. Что ты обо всем этом думаешь?

– Я обо всем этом много думаю, но по понятным причинам не высказываюсь вслух. Могу сказать две вещи. Первая: Даша Михайлова – очень хорошая актриса и человек, к которому у меня никаких претензий нет. Мать моей старшей дочери. Женщина, с которой я вместе играл – а это трудней даже, чем вместе жить, – и плохого слова о ней не скажу. Теперь второе: мне кажется… что никогда нельзя винить другого в своих проблемах. В моих, скажем, виноват только я. Так что делать Дашу ответственной за что-то – безоговорочно неправильно.

– Про политику не спрашиваю, потому что…

– ...потому что бесполезно. Ощущения у меня по большей части иррациональные.

– И что они тебе подсказывают?

– Что в девяностые было трудней, но оптимистичней; что больших перемен в ближайшее время не будет; что в отдаленной перспективе революция не просматривается, а если что и просматривается, то, может быть, территориальное разделение. Потому что для вертикального управления Россия слишком велика, а другого она не знает.

– А не хотелось бы тебе уехать туда, где лучше работать?

– Я не знаю, могу ли я лучше работать. Во всяком случае, я стараюсь наилучшим образом делать то, что делаю. А этим можно заниматься где угодно – почему бы не в России?
_______

Дмитрий Быков, «Собеседник», 17 мая 2011


Tags: актёры, идеология и власть, известные люди, интервью и репортаж, культура, нравы и мораль, общество и население, россия, современность
Subscribe
promo yarodom сентябрь 20, 2012 20:29 8
Buy for 10 tokens
У каждого из нас есть малая Родина и Родина большая. Кто-то живет и работает на чужбине. Многих из нас раскидало по странам и весям. У каждого из нас найдутся различные истории о своих местах и далекой стороне, своей жизни или жизни других. О том, что было, есть и будет с нами. ​*** В…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments