mamlas (mamlas) wrote in yarodom,
mamlas
mamlas
yarodom

Categories:

Память — дело частное или общественное?

«Пока я жив, и вы со мной»
Единственному в России домашнему мемориалу, посвященному узникам нацистских концлагерей, грозит исчезновение

В конце 1980-х годов бывший заключенный немецких концлагерей Николай Ятченко построил на своем огороде в городе Бежецке Тверской области мемориал в память о жертвах Штуттгофа и Дахау. ©


Николай Федорович Ятченко, 2000 год

В саду-реквиеме за десятилетия перебывали сотни посетителей, от местных школьников до британских ветеранов. Но четыре года назад его основателя не стало, и мемориал пришел в упадок. Корреспондент «Русской планеты» побывал в Бежецке и выяснил, почему частную инициативу так трудно спасти для истории и потомков.
«Был бы памятник Ленину, все было бы проще»

«Так и запишите: Владимир Бобошко, руководитель ООО «Завод "ЖБК"». Он четыре года назад помогал благоустраивать мемориал. Дал плитку, краску, песок, мастера. Николай Федорович был тогда еще жив. А больше с тех пор никаких работ в саду не велось», — говорит, наливая чай, председатель Бежецкого городского Совета ветеранов Галина Ягольницкая.

«Загвоздка ведь в чем: все — из дерева. Материал недолговечный, ему бы под крышу. Там бывали и музейщики, и представители администрации: сломали всю голову, а решения не нашлось. Думаете, мы не понимаем, что сад Николая Федоровича уникальный и его нужно сохранить? Был бы это бронзовый памятник Ленину, все было бы проще: а это частный мемориал, который не числится ни на одном балансе», — объясняет Ягольницкая.


Памятник-орган «Журавли»

Заместительница главы администрации Татьяна Обалина сетует, что администрации могут предъявить нецелевое расходование средств. «Мы не можем просто так взять и выделить из бюджета деньги на ремонт частного мемориала: законодательство не позволяет. Нужны общественные фонды, общественные организации, спонсоры, — говорит Обалина. — И это ведь для нас сад Ятченко — важное историческое свидетельство, ответ на попытки рассказать о концлагерях на новый политический лад. А для родных Николая Федоровича это просто память о человеке: им трудно решиться на его перенос. В музейных стенах экспозиция утратит смысл, а если поставить ее под открытым небом, придется решать проблему охраны. Да и согласится ли Нина Николаевна на «переезд» памятника из огорода?»

Но дочь покойного Ятченко, которую отпустили с работы всего на пару часов, уже на все согласна. С оговоркой: отец строил мемориал о людях, официоз и монументальность здесь неуместны.

«Концлагерь гудел, как улей…»

Бежецк — город маленький. Таксист, услышав «К штабу», без лишних расспросов мчит к дому Ятченко на окраине.

«Поймите: я не могу с утра до ночи охранять папин сад. Мама болеет, живем мы в Дорохово, а у меня же еще и работа. Дом пустой: забегаю проверить, все ли на месте. А то ведь конструкции и ломали, и поджигали, и разворовывали», — оправдывается Нина Смирнова.

Ворота в сад-реквием Ятченко давно накренились, краска на деревянных конструкциях поблекла. Уже непросто разобрать надпись: «Пока я жив, и вы со мной». То, что издалека представляется узорами, оказывается лицами, перерисованными с картин и фотографий.

Ятченко, который водил экскурсии по своему мемориалу, умер, и объяснить смысл деревянных символов и метафор теперь некому. Вместо гида беру одну из его книг-воспоминаний о годах, проведенных в Штуттгофе и Дахау. Мини-комиссия в лице Смирновой, Обалиной и Ягольницкой дискутирует под деревьями, а я брожу по узким тропам музея-огорода.

Солнечные блики пляшут на синей тунике деревянной мадонны. «Ко рву вместе с другими подтолкнули молодую мать. К груди она прижимала младенца. Один из офицеров подскочил к женщине и, отняв у нее из рук ребенка, бросил его в пылающий ров», — пишет Ятченко.

Вот странная реконструкция ворот Дахау с русскими народными мотивами. Поверху вырезаны даты. Читаю: «В воскресенье 3 апреля узникам четвертой комнаты блока объявили, что их отправляют куда-то за пределы лагеря. Узнав об этом, заключенные других комнат этого блока выделили по кусочку хлеба из своего пайка, чтобы передать товарищам. На другой день все 42 узника из 27 блока расстреляли у стен крематория».

Пестрая избушка с жар-птицами и резными животными оказывается «Сказочным домиком», символизирующим несбывшиеся детские фантазии: «После войны в лагере Терезине были найдены свернутые в рулоны, в стеклянных бутылках детские рисунки. Вот рисунок с изображением группы детей за обеденным столом. В центре стола — большое блюдо и подпись «Как много вкусного хлеба».

С огромной конструкции смотрят грустные человеческие лица и табличка с датами и именами: «Концлагерь гудел, как улей… Я увидел колонну избитых, искалеченных людей. Они шли под усиленной охраной солдат СС и пели «Интернационал». Это были наши летчики, тридцать три человека. На глазах у нас эсесовцы били их плетьми, прикладами, травили собаками. В этот же день я записал огрызком карандаша на куске серой бумаги из-под цементного мешка две фамилии: капитан П. Фомин и Седов».

Деревянный человечек в синей полосатой робе — заключенный, которого гонят на работу. У него есть имя: «Юлис не раз спасал меня от смерти и поддерживал на протяжении трех лет в концлагере. К сожалению, я не мог ответить ему тем же, спасти его. Он погиб в 5 часов 30 минут 29 апреля 1945 года, за полчаса до свободы, которую так долго ждал. Спустя много лет я привез пепел узников Дахау и Штуттгофа, взятый из печей этих концлагерей. Быть может, мне повезло, и маленькая частичка этого необыкновенного человека — в привезенной горстке серого пепла».


Концлагерь Штуттгоф

Деревянные руки — память о художнице Фридл Диккер-Брандейсовой, которая учила лагерных детей рисовать. Лицо, украшающее стилизованный деревянный орган, — итальянский композитор Динардо, который отдавал русскому мальчику половину своей лагерной пайки и погиб в Дахау в 1944 году.

«Хорошо, а деревья? Папа ведь посадил их со смыслом: лагеря стояли в лесу, и он мог перечислить все их виды и названия. Заключенные от голода ели даже кору, вы же знаете, — доносятся обрывки споров, — еще год-два, и мемориал рухнет. Может, все-таки согласитесь на "Сельмаш"? Там хоть что-то останется!»

Смотрю по сторонам: к главному экспонату — «органу» — прильнул сарай-дровяник. Еловая ветка качается, и из-за нее строго смотрит выцветшее фото на эмали: «Уже перед отъездом моя гостья, Анна Ивановна Фомина, подошла к мемориальной доске, достала из сумочки портрет мужа на овальном металлическом диске и сказала: «Установите его фотографию».

Это капитан Фомин, летчик, который пел «Интернационал», — догадываюсь я.

Уходящая натура

— Папа любил жизнь. Помню, в девяностые осталась без работы: возили с ним на тележке на рынок запчасти от мотоцикла. Иногда такое отчаяние забирало: сяду и плачу. А папа удивляется: «Ты что! Смотри, как хорошо живем: вот картошка, вот огурцы, все у нас есть! А в концлагере ты бы даже человеком быть не могла: всех пытались превратить в ничто. И у меня слезы мигом высыхали», — вспоминает Нина Смирнова.

Ятченко не стало четыре года назад, а Нина Николаевна так и не решилась вывезти вещи из старого дома в квартиру, где живет с матерью и дочкой. Под потолком тикают часы, над входом висит вырезанная из дерева мадонна, на стенах — нарисованные Ятченко картины, поблекшие фотографии, медали, почетные грамоты, флажки, в шкафах — книги о войне.


Нина Смирнова

Биографию отца Нина Николаевна пересказывает коротко и без подробностей. Шестнадцатилетнего пацана из города Репки Черниговской области в 1941 угнали в Данциг. Парень совершил побег, был отправлен в лагерь смерти Штуттгоф, печально известный опытами над заключенными. Через несколько лет стойкого русского перевели в Дахау, где, пережив медицинские эксперименты и намеренное заражение сыпным тифом, Коля Ятченко встретил освобождение. Много лет житель Бежецка был последним живым свидетелем творившегося в Штуттгофе и Дахау в самые «суровые» годы работы лагерей и рассказал обо всем в трех книгах, на сотнях встреч, в видеофильмах и в собственном саду.

— Ради мемориала он отказался от двух благоустроенных квартир. Так и прожил вот в этом бараке. Видели б вы, как все это строилось: по ночам, на свои деньги, своими руками. В этом был смысл его жизни: но поневоле стал нашим. Мама ведь по большому счету своей жизнью никогда и не жила: думаете, это просто?

— А что Николай Федорович говорил о будущем своего памятника?

— Он об этом написал: не станет его — и все растащат на дощечки.

Наша маленькая комиссия расстроена. Заместительница главы администрации вслух перебирает областные программы военно-патриотического воспитания, музеи и фонды.

Мы дружно вспоминаем имена предпринимателей и депутатов, «засветившихся» на ниве благотворительности, но расходимся, так ни о чем не договорившись. Перенести единственный в России домашний мемориал узникам концлагерей кажется невозможным, как нельзя перенести в чужое тело внутренний мир человека.

Музей Ятченко сросся с бытом, дровяником, покосившимся забором и деревьями: похоже, в том и был тайный авторский замысел. А может, чтобы понять, как русский мальчик выжил после лагерных медицинских экспериментов, и впрямь очень нужны все эти половички на входе, крапива и поленница в углу?

Николая Ятченко — человек, который создал «Сад Памяти»

Я захлопываю блокнот. А Ягольницкая все не сдается:

— Моим внучкам однажды задали писать сочинение о войне, и я отправила их к Николаю Федоровичу. Пробыли они у него в саду весь день, все послушали, записали, принесли обе по пятерке. Потом потащили к нему весь класс. Он же все помнил: и запахи лагерные, и цвета, и звуки, и имена. Как помнил, так и построил. Нет-нет, это уже дело не частное, а общественное: подыщем место, спонсоров и будем переносить…

Текст и часть фото: Юлия Овсянникова
«Русская планета», 23 февраля 2015
Tags: биографии и личности, видео, вов и вмв, вопросы и ответы, города и сёла, идеология и власть, концлагерь, культура, мужчины, музеи и выставки, нравы и мораль, общество и население, памятники и достопримечательности, память, поколения, разруха, регионы, родина и патриотизм, россия, семья, современность, чиновники и номенклатура
Subscribe
promo yarodom september 20, 2012 20:29 8
Buy for 10 tokens
У каждого из нас есть малая Родина и Родина большая. Кто-то живет и работает на чужбине. Многих из нас раскидало по странам и весям. У каждого из нас найдутся различные истории о своих местах и далекой стороне, своей жизни или жизни других. О том, что было, есть и будет с нами. ​*** В…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments