mamlas (mamlas) wrote in yarodom,
mamlas
mamlas
yarodom

Categories:

Политик Пушкин / К 180-летию памяти

Ещё о Пушкине, в т.ч. о смерти Пушкина

Поэт и лавочники
К 180-летию со дня гибели А.С. Пушкина / Культура

Уже в юношеской оде «Вольность» Александр Сергеевич Пушкин предельно четко высказывает свой взгляд на общественное устройство: закон, не охраняющий ни первого дворянина государства (в данном случае императора Павла), ни последнего дворового холопа, не охраняет вообще никого: ©


Портрет поэта А.С. Пушкина. Орест Кипренский, 1827

И горе, горе племенам,
Где дремлет он неосторожно,
Где иль народу, иль царям
Законом властвовать возможно!

Революционное устранение Людовика XVI и «дворцовое» Павла I – не имеют в глазах Пушкина принципиальной разницы. Александр I, отправив Пушкина в ссылку за «Вольность», правильно понял содержание оды, более монархическое, чем способ его восшествия на престол...

А противоречия между Пушкиным и Николаем I, как ни парадоксально, состояли в том, что в так называемых политических вопросах у них было больше соприкосновений, нежели расхождений.

Просто Пушкин доводил свои взгляды до логического завершения, а Николай позволить себе такой роскоши не мог. Никто из тогдашних литераторов не выражал столь ярко господствующие тенденции в европейской политике России, как Пушкин. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить три стихотворения «на взятие Варшавы» – Дмитриева, Жуковского и Пушкина. А в иных вопросах внутренней политики Пушкин, хотя серьезно ею никогда не занимался, был, пожалуй, «поправей» Николая. Я намеренно не останавливаюсь на его взглядах александровской поры, которые, как это ни странно, при всей их выраженной оппозиционности, в сущности, мало отличались от поздних. Это подметил в свое время и П. Вяземский. Не испытывая, с одной стороны, никакой любви к крепостному праву и неприязни, с другой, к конституции, если ей предшествует законная воля монарха, а не массовые «прогрессивные кровопускания», Пушкин самым скептическим образом относился к идее эгалитарных демократических учреждений, таких, например, как в США: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нетерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, возвышающее душу человеческую – подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к комфорту (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству принужденный к остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами» («Джон Теннер»).

Если Пушкин и желал для России парламента, то, скорее всего, сословного, типа Земского собора, с фиксированным большинством мест для наследственного дворянства. Он полагал, что сначала надо наделить гражданскими полномочиями коренное служилое сословие, а потом «охватывать» остальные. «Что такое дворянство? Потомственное сословие народа высшее, то есть награжденное большими преимуществами касательно собственности и частной свободы. Кем? народом и его представителями. С какой целью? с целию иметь мощных защитников или близких ко властям и непосредственных предстателей. Какие люди составляют сие сословие? люди, которые имеют время заниматься чужими делами. Чему учится дворянство? независимости, храбрости, благородству (чести вообще)… Падение постепенное дворянства; что из того следует? восшествие Екатерины Второй, 14 декабря, и т. д.» («Заметки о русском дворянстве»). Николай же не доверял после 14 декабря 1825 г. именно отечественному дворянству (на что имел, конечно, основания), покровительствовал торговым людям, «третьему сословию» (в виде предоставления «почетного гражданства», льгот купечеству и промышленникам и т. д.), а «первому» и «второму» сословиям (коренному дворянству, духовенству и крестьянству) особых льгот не давал, хотя они вместе представляли 90 процентов населения России.

Но при этом царь осыпал благодеяниями «новую аристократию» – потомков лиц, выдвинувшихся в XVIII веке в результате фаворитизма, интриг и дворцовых переворотов, – в основном, это были остзейские немцы и новоиспеченные («личные») дворяне из других сословий.

«… Новое дворянство, – как говорил о них Пушкин, – получившее свое начало при Петре I и императорах и по большей части составляющее нашу знать, истинную, богатую и могущественную аристократию…» («Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений»).

«Высшая знать, если она не является наследственная (на деле), – писал Пушкин в «Заметках о русском дворянстве», – является знатью пожизненной: средство окружить деспотизм преданными наемниками и подавить всякое сопротивление и всякую независимость».

Таким образом, тирания представлялась Пушкину «скорее трусливым и вялым деспотизмом»: «жестокие законы, мягкие нравы». Что же касается «демократии», то Пушкин категорически не принимал той ее формы, когда, выражаясь словами Сухово-Кобылина, «большинство топит в Волхове меньшинство» (Новгородское вече) и воспринимал идею русского самодержавия как осознанную историческую волю уставшего от усобиц народа. Эта концепция «народно-исторического самодержавия» весьма раздражала тогдашних «литературных буржуа», особенно братьев Полевых. Травля Пушкина, организованная их «Московским телеграфом» вместе с «Северной пчелой» Булгарина и Греча, доселе не имела равных в русской журналистике. Цензура, столь ревностно следившая за «нравственностью» в произведениях Пушкина, ничтоже сумняшеся пропускала откровенно расистские намеки в его адрес. Видимо, зная о примеси «арапской» крови (которой, кстати говоря, он никогда не стыдился), Пушкин не имел права даже и заикаться о своих более глубоких русских корнях. «Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, которому принадлежит большая часть наших литераторов. Издеваться над ним (и еще в официальной газете) нехорошо и даже неблагоразумно (…). Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы то ни было демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и естественным сословием великого образованного народа» («Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений»).

Русское купечество имело огромные заслуги перед Россией, прежде всего, в освоении ее огромных пространств, в строительстве храмов и т. д., но культурное развитие страны испокон века определяли представители других, неторговых сословий (то есть талантливые дворяне, священники, монахи, крестьяне и мещане, владевшие творческими ремеслами). Поэтому Пушкина, мечтавшего о Русском Ренессансе, совершенно не устраивало, что народное образование, журналистика и издательское дело почти целиком были отданы в 20–30-е гг. XIX в. на откуп «существам между барином и мужиком», по «изящному» выражению Кс. Полевого, т.е. выходцам из «третьего», торгового сословия. «Существа» же эти искренне считали высшей задачей тогдашней современной литературы ориентацию на вкусы таких же «существ» – «новых русских», если говорить по-нынешнему. Вот когда впервые на Руси «смердяковщиной» потянуло.

«… Они вечно пишут приторные статейки, где стараются подделаться под светский тон так же удачно, как горничные и камердинеры пересказывают разговоры своих господ», – писал о литераторах-буржуа Пушкин.

Пушкин одним из первых выступил с идеей более активного влияния «духовной аристократии» на литературную политику. «Цель его (Пушкина. – А.В.) журнала, как он ее понимает, доказать правительству, что оно может иметь дело с людьми хорошими, а не литературными шельмами, как доселе было» (Н. А. Муханов, 1832 г.). Что могут сделать лавочники-«просветители» с еще не оперившейся русской светской литературой, Пушкин хорошо видел на примере Франции, где буквально за несколько десятков лет сомнительно одаренные, но насмешливые идеологи «третьего сословия» буквально подрубили корни великой литературе, так звонко заявившей о себе в XVII–XVIII вв. «Ничто не может быть противуположнее поэзии, как та философия, которой XVIII век дал свое имя. Она была направлена противу господствовавшей религии, вечного источника поэзии у всех народов, а любимым орудием ее было ирония холодная и осторожная и насмешка бешеная и площадная. Вольтер… 60 лет наполнял театр трагедиями, в которых, не заботясь ни о правдоподобии характеров, ни о законности средств, заставлял он свои лица кстати и некстати выражать правила своей философии… Влияние Вольтера было неимоверно. Следы великого века (как называли французы век Людовика XIV) исчезают. Истощенная поэзия превращается в ничтожные игрушки остроумия; роман делается скучной проповедью или галереей соблазнительных картин… Смерть Вольтера не останавливает потока… Старое общество созрело для великого разрушения. Всё еще спокойно, но уже голос молодого Мирабо, подобный отдаленной буре, глухо гремит из глубины темниц, по которым он скитается» («О ничтожестве литературы русской»).

«Неужто в самом деле эпиграммы приуготовили французскую революцию?.. Посмотри же, читай: «аристократов на фонарь» и повесим их, повесим… – делает вывод Пушкин в другой статье, «Опыт отражения некоторых литературных обвинений». – Тогдашняя чернь остервенилась противу дворянства и вообще противу всего, что не было чернь».

Читая размышления Пушкина о духовных истоках и вождях т.н. Великой французской революции, я часто думал, что это событие, пожалуй, выдерживает все оценки, кроме ироничной. Мы говорим: «кровавая», «бесчеловечная», «аморальная», но хитрое словечко «Великая», предусмотрительно впряженное, уж не знаю кем, в эту смердящую историческую труповозку, нейтрализует весь пафос негативных эпитетов, придавая событию оттенок трагической необходимости. Чуткий слух Пушкина улавливал звуки «гадкой фарсы», вовсю отбушевавшей во Франции, в литературных настроениях отечественных монтаньяров. Лишний раз удивляешься его прозорливости: ведь именно духовные дети «просвещенных лавочников» сочинили любопытную диаграмму, так и просящуюся в учебник политэкономии – Пушкин и сапоги (кто, дескать, выше?).

А внуки тех лавочников и разночинцев залили кровью Россию, как и опасался Пушкин.

Но заложить краеугольный камень в основание великой русской литературы он всё-таки успел.

Программа подготовлена Бюро пропаганды художественной литературы СП России в рамках проекта на средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведённого «Союзом женщин России».

Андрей Воронцов
специально для «Столетия», 10 февраля 2017

Из комментариев...

Петр Петрович пишет: — \\А внуки тех лавочников и разночинцев залили кровью Россию, как и опасался Пушкин.\\

Не опасался, а призывал, ибо понимал, что тирания всегда заканчивается кровавой баней. Ох, и не любите же вы наш русский народ. Впрочем, может он и не ваш вовсе...

Александр Пушкин. К Чаадаеву

Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!


Tags: 18-19-ее века, афоризмы и цитаты, биографии и личности, даты и праздники, двойные стандарты, деградация, демократия, диктатура и тоталитаризм, диссида и оппозиция, запад, западники и славянофилы, идеология и власть, известные люди, искусство, история, критика, культура, либероиды и креаклы, литература, мнения и аналитика, народ и элиты, наследие, нравы и мораль, общество и население, память, писатели и поэты, политика и политики, правители, пушкин, революции и перевороты, репрессии и цензура, романовы, российская империя, символы, смерти и жертвы, стихи и поэзия, эпохи
Subscribe
promo yarodom september 20, 2012 20:29 8
Buy for 10 tokens
У каждого из нас есть малая Родина и Родина большая. Кто-то живет и работает на чужбине. Многих из нас раскидало по странам и весям. У каждого из нас найдутся различные истории о своих местах и далекой стороне, своей жизни или жизни других. О том, что было, есть и будет с нами. ​*** В…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments