mamlas (mamlas) wrote in yarodom,
mamlas
mamlas
yarodom

Categories:

Первым озвучил Родину... / К 275-летию

Ещё литература РИ XIX века здесь, здесь и здесь

Вровень с Державой
275 лет назад [3 [14] июля 1743 года] родился Гаврила Романович Державин / Настоящее прошлое / Культурный слой

Великий поэт, самобытный мыслитель, недосягаемый жизнелюб, «эффективный менеджер» и солдат. Он не поддаётся классификации. ©


Художник Иван Смирновский. «Портрет Гаврилы Романовича Державина», 1790-е гг.

Невозможно найти железобетонное определение для Державина. Нет такой формулы. Его можно только разгадывать, настолько он неуловим и противоречив в своём простодушии.
Чистосердечный гений

Среди неистовых ревнителей и зашоренных педантов он только посмеивается. Отставной министр с иронической усмешкой поглядывает и на убеждённых романтиков, и на записных классицистов. Он-то любил и Шишкова, и Карамзина. Есть у Державина мудрое стихотворение «Разные вина» – о том, что каждый напиток, как и каждая женщина, по-своему хорош. Так стоит ли копья ломать?

Потомок грозного Багрим-мурзы родился в небогатой дворянской семье, а к государственным вершинам взлетел во многом благодаря умению «марать стихи». Хотя помогала и картёжная фортуна. Своё кредо он определял так:

Не умел я притворяться,
На святого походить,
Важным саном надуваться
И философа брать вид:

Я любил чистосердечье,
Думал нравиться лишь им,
Ум и сердце человечье
Были гением моим…

Словом, жёг любви коль пламень,
Падал я, вставал в мой век.
Брось, мудрец! на гроб мой камень,
Если ты не человек.


Более точного автопортрета русская поэзия, пожалуй, не знает. Вот уж действительно, «не умел притворяться». Это «Признание» написано в 1807 году, когда Державину было почти 65 лет. Глубокая старость по тем временам, но насколько живые стихи! Так раскрепощённо и откровенно мог рассказать о себе только он. Небрежный и великолепный. Поэт, не считавшийся со стереотипами и канонами, когда они мешали его порывам, когда они заслоняли его правду. Невозможно представить себе Гаврилу Романовича вне истории Российской империи. Да и держава наша вряд ли представима без его гимнов и сарказмов. Державин раскрепостил русскую речь – главным образом, литературный язык. Стал повествовать о самых серьёзных материях в духе дружеской беседы. Это подкупило Екатерину в «Фелице» – и безвестный чиновник из команды насупленного генерал-прокурора Вяземского стал именитым сановником. И – первым поэтом империи. И Василия Петрова обошёл, и Якова Княжнина…

Добровольный невыездной

Державин причастен к славной эпохе, когда Россия побеждала и верила в себя. И раздавался гром Победы:

Воды быстрые Дуная
Уж в руках теперь у нас;
Храбрость Россов почитая,
Тавр под нами и Кавказ…
Мы ликуем славы звуки,
Чтоб враги могли узреть,
Что свои готовы руки
В край вселенной мы простреть.


Это гимн екатерининской России, и дух времени впечатался в его строки на веки вечные. Быть «созвучным эпохе» – иногда этот жребий оборачивается трагедией. Но Державин был счастлив, «ибо повелевал счастием». А если требовалось, сражался за него. Не на поле боя, так за ломберным столом. А то и в высочайших кабинетах, когда «истину царям с улыбкой говорил»! В одном из стихотворений он напрямки, без церемонии обратился к Счастью с длинным, но нескучным монологом:

В те дни, как всюду скороходом
Пред русским ты бежишь народом
И лавры рвёшь ему зимой,
Стамбулу бороду ерошишь,
На Тавре едешь чехардой;
Задать Стокгольму перцу хочешь,
Берлину фабришь ты усы;
А Темзу в фижмы наряжаешь,
Хохол Варшаве раздуваешь,
Коптишь голландцам колбасы.


Здесь – ликование империи, которая расправила плечи. Ощущение силы и удали. Для Державина это важный мотив, один из ключевых. Но не единственный. Когда Наполеон захватил Смоленск и двинулся на Москву – Гаврила Романович ужаснулся: погибает Россия, погибает дело Петра и Екатерины. Сетовал на бездельников и предателей и в правительстве, и во главе армии – вплоть до несчастного Барклая. Но через месяц-другой-третий всё-таки вернулось время побед, а завершилась война в Париже. И уж тогда Державин «в сердечной простоте» затянул победную песню на всю Ивановскую:

Спесь мы Франции посбили,
Ей кудерки пообрили,
Убаюкана она!
Уж не будет беспокоить,
Шутки разные нам строить.
Дайте чашу нам вина!


Сам он в Париже так и не побывал. Сроду не покидал пределов России. Никто не ограничивал его в путешествиях, да и денег хватало, но и дел, и впечатлений хватало дома. В Петербурге и в Москве, на берегах Волхова и Волги. В Карелии и в Белоруссии, где Державин попытался разобраться в сложных плетениях «еврейского вопроса». Так и прошла жизнь – образцово долгая по меркам того времени. Он не заглянул даже в Германию, хотя многому научился у короля Прусского Фридриха II – полководца и стихотворца. Бывают почвенники на окладе, в теории, в мечтах и почвенники поневоле. Державин – другое дело. «Оте­чества и дым нам сладок и приятен» – это его слова.

Богатый строптивец

Поэт стоял вровень с державой. Когда самые храбрые сыны России штурмом взяли неприступный Измаил, он воспел и павших, и живых победителей – по-солдатски:

А слава тех не умирает,
Кто за Отечество умрет;
Она так в вечности сияет,
Как в море ночью лунный свет.


Эти мемориальные строки не раз отзывались эхом и в ХХ веке.

Он современник Ломоносова, Суворова, Румянцева, Потёмкина, Кулибина, о каждом из которых Державин размышлял десятилетиями. Для нас они – основоположники, столпы. В XVIII веке рождалась новая Россия, обретавшая себя в науке, в искусстве, на полях сражений. Та Россия, которую мы называем Родиной. Кстати, первым употребил это слово в привычном для нас значении именно Державин. Многие дороги сходятся к нему… Некоторые открытия исполинов XVIII века сегодня могут показаться наивными, но главное, что они – исполины, своим служением показавшие, на что способен человек, на что способна Россия. Созидатели.

Случай, единственный в своём роде: поэт, славившийся строптивым характером, нажил «палаты каменные». В наше время в доме Державина на Фонтанке открыт замечательный музей, и каждый может убедиться, что жил певец Фелицы почти по-царски. Правда, император Александр I так и не удостоил поэта своим посещением – но это отдельная история о тайнах петербургского двора, к которым Державин причастен.

У нас нет и не будет более обаятельного собеседника из XVIII века. В таких биографиях случайностей не бывает – а Державину принесла славу публикация «Фелицы» в журнале «Собеседник». И даже на парадных портретах – в парике, с орденами – он остаётся живым. Многое можно прочитать в его глазах: и добродушное лукавство, и гордость, и порывистый, энергичный характер, и простодушие… Сие неудивительно: Гаврилу Романовича писал Владимир Боровиковский – художник, нашедший себя под влиянием державинской поэзии. А на портрете кисти Александра Василевского (Пушкин говорил про него: «Очень похож!») мы видим Державина в домашнем халате. Такой портрет не мог не появиться: Державин первым в русской литературе подробно и не заунывно рассказал читателям о старости. О своей деятельной старости. Термин «анакреонтика» для него слишком академичен. Он с почтением относился к античной традиции, но искал и находил собственный лад. На склоне лет написал «Жизнь Званскую» – простодушный и подробный отчёт о сельском житии-бытии, который нисколько не устарел за двести лет:

Блажен, кто менее зависит от людей,
Свободен от долгов
и от хлопот приказных,
Не ищет при дворе
ни злата, ни честей
И чужд сует разнообразных!


В стихах он нередко исповедовался – в том числе шутливо. Однажды сложил парадоксальное четверостишие:

Кто вёл его на Геликон
И управлял его шаги?
Не школ витийственных содом, –
Природа, нужда и враги!


Никакого лукавства. Гаврила Романович был одним из первых учеников Казанской гимназии, но всегда сетовал на скудость собственного образования. С природой всё ясно: Державин превыше всего ценил неогранённую мощь и красоту таланта. Университетом стал для него Преображенский полк – гвардия!

Но гвардейцы предпочитали блистательный и расточительный образ жизни, а Державин в молодые годы считал копейки. Оставалось надеяться только на карты. И на стихи. Это второе условие взлёта – нужда. А врагов у него хватало всегда, несмотря на хлебосольный нрав. Несколько раз вражда едва не доводила поэта до тюрьмы – только поддержка императрицы и выручала.

То, что Державин первым в русской литературе откровенно рассказал о себе, не скрывая слабостей и пороков («Таков, Фелица, я развратен!..») – это литературоведческая азбука. Он не любил выглядеть монументально и не умел сохранять скучного хладнокровия. Не был ни циником, ни ханжой. Таким, как наш мурза, комфортно в режиме самоиронии.

Борец с коррупцией

Державин догадывался, что останется в истории не в последнюю очередь как «певец Екатерины». В истории взаимоотношений поэта и царицы мы видим не только восторги, но и разочарования. Пожалуй, только при Александре I он понял, как повезло России с женщиной на троне, с той царицей, «какой другой уж не найти». Ни в Павле, ни в Александре он не разглядел государственной муд­рости.

Идеология Державина – до сих пор тайна за семью печатями. Проще всего представить его классическим охранителем и монархистом. Но сколько здесь оттенков, на которые необходимо обратить внимание, чтобы не запутаться! Не слишком юный подпоручик гвардии бросился в Поволжье, чтобы бороться с «маркизом Пугачёвым», который, между прочим, захватил Казань – город, где Державин вырос. Он отправился туда не только «на ловлю счастья и чинов», хотя, безусловно, стремился отличиться. Державин защищал Отечество – как и его тогдашний командир генерал Александр Ильич Бибиков, перед которым поэт преклонялся. Державин участвовал в сражениях, занимался контрпропагандой, бывал на волосок от смерти… Доводилось ему и казнить разъярённых повстанцев – за убийства и грабежи. Емельян Пугачёв обещал за голову поручика Державина десять тысяч серебром.

Но именно Державину принадлежит наиболее реалистичное и нелицеприятное для тогдашних вельмож объяснение Пугачёвского восстания: «Надобно остановить грабительство, или, чтоб сказать яснее, беспрестанное взяточничество, которое почти совершенно истощает людей... Сколько я мог приметить, это лихоимство производит в жителях наиболее ропота, потому, что всякий, кто имеет с ним малейшее дело, грабит их. Это делает легковерную и неразумную чернь недовольною, и, если смею говорить откровенно, это всего более поддерживает язву, которая теперь свирепствует в нашем Отечестве». И об этом поручик Державин не в вольнодумном кружке шептался, это – из письма казанскому губернатору Якову фон Брандту. Потому и назвал Пушкин Державина «бичом вельмож», а монархи поручали ему самые деликатные расследования в области чиновничьего мздоимства, а по-совре­менному говоря – коррупции. В те годы чиновники и купцы воровали не менее бойко, чем в наше время. И гневные оды Державина – это не фантазии, но почти документальный фильм:

Проснися, сибарит! Ты спишь
Иль только в сладкой неге дремлешь,
Несчастных голосу не внемлешь.


Это и про Безбородко, и про Потёмкина… Неслучайно Гаврила Романович так любил комментировать собственные стихи, припоминая, что натолкнуло его на ту или иную строчку. Зашла речь о некоем Чупятове – и пожалте, автор разъясняет: «Гжатский купец Чупятов торговал в Петербурге пенькой. После пожара своих кладовых объявил себя банкротом; чтобы избежать неприятностей от верителей, притворился сумасшедшим, навесил на себя разноцветных лент и медалей, будто бы присланных его невестой, мароккской принцессой».

Свои представления об идеальной (а то и просто – оптимальной) монархии Державин отстаивал, не считаясь с чинами. В начале XIX века он стеной стоял на пути «молодых реформаторов», которые, кроме прочего, добивались неограниченных вольностей для дворянства. Державин считал этот путь гибельным. Он не выступал против дворянских привилегий – в том числе и «крепостнических». Но только при условии службы на благо Отечества. В первую очередь – воинской. А властители дум «непоротого поколения» – такие как милейший граф Северин Потоцкий – стремились к правам без обязанностей. А для начала – к уничтожению задумки Петра Великого, его «Табели о рангах».

Утончённый пророк

Державин понимал, что рано или поздно это приведёт к социальному взрыву. А поколению, завоевавшему аристократические «вольности», самое точное наименование дал один из наследников Державина – Лермонтов: «промотавшиеся отцы». Державин в те годы оказался Кассандрой для российской просвещённой монархии. Мало кто прислушался к его горьким пророчествам, к его определениям «достоинства государственного человека». К тому же Державин, развивая идеи Петра Великого, скептически относился к гегемонии древних родов, к «узкому кругу» аристократов. Его идеал – дворянство как достаточно широкое сословие заслуженных служилых людей. Нечто, напоминающее советскую номенклатуру. Державин, как и другие титаны русского XVIII века, сверялся с петровскими чертежами. О нашем первом императоре он писал по-ломоносовски высокопарно:

Россия, в славу облеченна,
Куда свой взор ни обратит,
Везде, весельем восхищенна,
Везде труды Петровы зрит.


Эти стихи стали масонской застольной песней. Вольные каменщики любили Державина, хотя он и не состоял в ложах. Уважила Державина и советская власть. Немалые тиражи, две жэзээловские биографии – сперва Александра Западова, а потом и Олега Михайлова. С державинского тома в 1933 году началась ещё одна замечательная книжная серия – «Библиотека поэта». Лучшие филологические умы открывали советскому читателю «придворного» поэта, нисколько не похожего на стереотипные представления о царе­дворцах. А в 1943-м даже газета «Правда» почтила Державина во дни его юбилея. В школьную программу входили дерзкие стихи, которые когда-то декламировал молодой мятежный Достоевский:

Цари! Я мнил, вы боги властны,
Никто над вами не судья,
Но вы, как я подобно, страстны,
И так же смертны, как и я.


Но по ведомству Державина проходили не только государственные свершения и общественные язвы, не только великие баталии и библейские прозрения. Он был способен на утонченную лирическую интонацию, иногда находил гармонию в изломанных, изысканных мелодиях. Ещё в годы молодые, в безвестности он завершил одну из «любовных песен» таким изгибом:

Лобызаю, умираю,
Тебе душу отдаю,
Иль из уст твоих желаю
Душу взять с собой твою.


А после смерти жены написал сбивчиво, как будто сквозь слёзы:

О домовитая Ласточка!
О милосизая птичка!
Грудь красно-бела, касаточка,
Летняя гостья, певичка!

Ты часто по кровлям щебечешь,
Над гнёздышком сидя, поешь,
Крылышками движешь, трепещешь,
Колокольчиком в горлышке бьёшь.


Так печалиться может только настоящий весельчак. Он перешёл на птичий язык, когда «забавный русский слог» не мог изъяснить всю тяжесть утраты.

Многогранный и актуальный

Державин может показаться архаичным, только если вы его не читали. Мало кто из выдающихся поэтов не попадал под влияние его напористой интонации. Он пригодился и Маяковскому, и Ходасевичу. И Симонову, и Самойлову. И Бродскому, и Евтушенко. Каждая из этих пар – несовместимые антагонисты. Но любой из них совместим с Державиным.

Вышедший недавно десятитомник показывает доселе потаённые грани Державина. В последние годы жизни он искал не только новые поэтические мотивы, но и нащупывал подступы к новому жанру. Это – произведения не только для глаз и души, но и для голоса и ушей. Стихотворные оперы с ариями героев и песнопениями хора. Он шёл от античной традиции, от Пиндара, но пытался сложить из этих глыб собственную пирамиду. Раскрылся Державин и как политический мыслитель. Чего стоят его предложения по хозяйственному устройству армии или размышления о том, как одолеть Наполеона, проекты устава третейского суда и мнения о соляных озёрах… В государственных делах мелочей не бывает. В первые годы правления Александра Державин работал сутками напролёт – и, кроме прочего, создал документ, который окрестили «Конституцией Державина». Ему виделся Сенат, состоящий из двух частей. В каждой части – по несколько департаментов. Каждый департамент возглавлял министр, в спорных случаях вопрос рассматривался на общих собраниях. Подумал Державин и о «четвёртой власти»: он считал необходимым регулярную публикацию сенатских материалов в прессе. Всё это мы до сих пор читали невнимательно, если и знали державинскую «политическую прозу» – то по разрозненным цитатам. Не прочитана и драматургия Державина, не видевшая профессиональной сцены (за единственным исключением) ни при жизни поэта, ни после его смерти.

Державин важен именно сегодня, а особенно – завтра. Как много в нашей литературе «упадочных гениев»! Да и великих меланхоликов хватает. Державин воплотил другую грань русского характера – полнокровное жизнелюбие, стремление к успеху. Он знал науку побеждать. Был трудолюбив, но не терял вальяжности. В XIX веке всё это считалось старомодной блажью екатерининских орлов. А мы, если хотим счастья вместо страданий, наверняка поймём и полюбим Державина. Он по-прежнему приглашает нас к столу, стучат стаканы, и этому пиршеству не будет конца.

Арсений Замостьянов
«Литературная газета», №28(6651), 11 июля 2018

Tags: 18-19-ее века, бедные и богатые, биографии и личности, даты и праздники, день рождения, диктатура и тоталитаризм, идеология и власть, известные люди, искусство, история, коррупция и бюрократия, литература, менталитет, народ и элиты, наследие, нравы и мораль, писатели и поэты, политика и политики, правители, родина и патриотизм, российская империя, русские и славяне, символы, стихи и поэзия, чиновники и номенклатура, эпохи
Subscribe
promo yarodom september 20, 2012 20:29 8
Buy for 10 tokens
У каждого из нас есть малая Родина и Родина большая. Кто-то живет и работает на чужбине. Многих из нас раскидало по странам и весям. У каждого из нас найдутся различные истории о своих местах и далекой стороне, своей жизни или жизни других. О том, что было, есть и будет с нами. ​*** В…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments