mamlas (mamlas) wrote in yarodom,
mamlas
mamlas
yarodom

Category:

Кусковская нимфа и сословная революция... / К 250-летию

Ещё женщины РИ здесь, здесь и здесь

Граф и соловушка
31 июля исполнилось 250 лет со дня рождения Прасковьи Жемчуговой / Человек / Избранные места

…Барский дом в глубокой дремоте. ©

По теме: Комната-музей Прасковьи Жемчуговой в Кусково


Граф Шереметьев и Софья Жемчугова (Ковалёва)

Майское солнце поднялось рано, в окрестностях Кускова, подмосковного имения графа Шереметева, залило всё вокруг ярким, радостным светом, словно приглашая к работе, к делам. Но господа ещё почивают после вчерашнего приёма…
В то же утро в другом конце кусковского парка, возле флигеля показалась девочка лет десяти.

Чёрные косицы, быстрые глаза, острый носик. Оглянулась кругом – никого нет! – и припустила в сторону села Кускова. А птички как поют-играют по утрам! – и сколько их! С розовой грудкой, белой шейкой, чёрной головкой. Фиию… звиинь… Цок! – и перепрыгнула на ветку. Цок! – перелетела на дерево… Фии-ють!.. Девочка повторила голос птички, пропела её в тон. Ещё раз! Получилось!

Домотканая юбка её намокла, ноги от холодной росы покраснели, когда выбежала она на дорогу. Уже видны были крыши сельских изб среди тёмно-зелёных елей – там её матушка, батюшка… Вдруг впереди на дороге показался всадник. Не охотник-егерь, не мужик-размахай, в шапке нерусской, с козырем, сам худой, конь под ним чёрный.

Кто это? Всадник пришпорил коня, ударил хлыстом – и про­мчался мимо. Девочка ахнула, увидав, что вся её красно-белая юбка заляпана грязью. Ой! Что теперь будет от надзирательницы бабы Арины?! И в село нельзя, ни матушка, ни сестрицы Матрёши – надо назад! Хорошо бы Марфа Михайловна сперва попалась…

Но – первой встретила бабка Арина. И сразу в крик:

– Куда моталась-бегала? А-а-а, платье-то!.. Без спросу ушла, юбку замызгала!.. Граф приказал крепкое смотрение за вами иметь, а ты? На хлеб и воду посажу! В чулан запру! Вон с глаз моих, дурища стоеросовая!

Девочка сжала маленький рот, опустила глаза: чтобы не выдать возмущения, охватившего её…

Платье она, конечно, помыла, повесила сушить, а так как было ещё рано, то юркнула в постель. В комнате обитали маленькие актёрки, девочки уже проснулись, разговаривали. Их долго отбирали в шереметевских поместьях – чтобы «ликом были приятны, видом не гнусны», чтоб голос имели и двигаться могли не без изящества.

Девочка легла рядом с Таней Шлыковой и шёпотом рассказала о том, что приключилось утром.

– Знаешь, кто был на коне? – зашептала Таня. – То ж, верно, молодой граф, Николай Петрович. Красавец, говорят, и строгий…

Черноволосая девочка задумчиво поглядела в окно: берёзы, одетые в прозрачные бледно-зелёные платья, напоминали юных танцорок. А может быть, свечки в зелёном дыму?..

Так Паша Ковалёва, будущая звезда шереметевского театра, увидела графа Николая Петровича Шереметева, который потом полюбит её, даст много-много счастья, но и бед тоже…

Заболела-таки черноглазая девочка, побегав по сырой майской земле. Посадила бы её баба Арина в чулан, кабы не болезнь да не заступничество Марфы Михайловны. Обедневшая родственница Шереметевых, старушка Марфа Михайловна, с давних пор жила в Кускове. Происходила она из знатного и несчастного рода знаменитых князей Долгоруких.

Как Варваре Черкасской-Шереметевой когда-то приглянулась девочка-калмычка Аннушка, так Марфу Михайловну с первого взгляда приворожила Пашенька. Тихой улыбкой освещалось лицо старой княгини, когда девочка пересмешничала: изображала подруг, самого режиссёра Вороблевского, даже Анну Буянову, графскую фаворитку. А уж птиц певчих! – любой голосок повторяла.

– Скворушка ты моя, – ласково говорила княгиня. – Хворь на тебя напала, вторую неделю лежишь горячая… Надобно господам сказать, графу.

– Что вы, Марфа Михайловна!

– Мне перечить?! – рассердилась старушка. – Будет упрямиться! Завтрашний день непременно скажу.

На другой же день привела молодого графа Николая Шереметева.

Приближались сумерки. Горела свеча. В пламени её граф увидел два огромных чёрных глаза, совершенно неподвижных. А она в облике его почувствовала нечто властное, «приказное»: такому человеку нельзя перечить… Он сделал шаг к её постели, потрогал лоб и строго спросил:

– У неё жар, почему не лечите? Надо позвать доктора.

Откуда только смелость взялась в Пашеньке? От одного его присутствия она вдруг почувствовала себя здоровой и прошептала:

– Ваше сиятельство, не надо доктора… мне уже лучше, вы – как доктор.

– Ну-у? – серые глаза удивились. Брови-дуги взметнулись. – Я – доктор? В таком разе ты – моя… май бэби, мон перл… – и, резко повернувшись на каблуках, вышел, кивнув Марфе Михайловне: – Прикажите позвать доктора.

В европейских странах молодой Шереметев не только пересмотрел множество пьес, балетов, прослушал опер без числа – он получил партитуры от композиторов, слушал Моцарта и даже помогал тому деньгами. Да и теперь ещё присылали из Италии, Франции лучшие оперы, книги по сценическому искусству, устройству театра. И чуть не всякий день он ждал почту, разбирал ноты, книги.

И зорко наблюдал за будущими актёрами, бывал в «репетишной». Решения принимал стремительно, а исполнения требовал неукоснительного. Кто не выучил роль – отстранял, кто хорошо пел – дарил подарки. Заставлял учиться грамоте, арифметике, языкам и (само собой) знать ноты.

Всё чаще взор его останавливался на девочке, лёгкой, словно бабочка, а с именем тяжёлым, громоздким – Прасковья. Она была пуглива, часто смущалась в его присутствии.

Однажды граф привёл её в музыкальную гостиную. Она прикоснулась к клавишам, желтоватым, похожим на костяные. Граф был так добр, а звуки клавесина так нежны, что опять она стала смелой, как тогда, при первой их встрече.

Учитель пения, итальянец, играл на клавесине, на скрипке – просил её повторять звуки, а потом вскакивал и кричал по-итальянски темпераментно:

– Абсолют! Соловей! Зачем учить соловей пения?

Как-то в актёрскую комнату вбежала Таня Шлыкова и громко зашептала:

– Иди! Граф велели тебе в репетишную! Немедля! И мне тоже.

Они побежали. Дорогой Таня не умолкала:

– Их сиятельство сказали, будто надобно петь в новой опере.

– Какой?

– Теперь же узнаешь. Раз они велели. Другие про тебя сказывали: мала ещё. А граф говорят: «маленькая, да удаленькая»…

– Прасковья! – негромко, но властно, глядя девочке в глаза, сказал граф. – Мой батюшка долго болел, теперь он вы­­здоровел, и я хочу его порадовать, дать новое представление. Вороблевский тебе всё расскажет. Ты будешь – нимфа, озёрная нимфа! Будешь танцевать и петь тоже… В роли твоей должно быть нечто колдовское, загадочное. Сможешь?

Она кивнула, вся заалев, уже повернулась бежать, но он остановил её:

– Ты знаешь, где Остров уединения? Мы поплывём туда… как-нибудь…

Она в испуге кивнула, присела: ведь Остров уединения называли ещё Островом любви.

29 июня 1782 года. Выздоровел старый граф – и в Кускове показывают спектакль «Кусковская нимфа»…

Пашенька выучила все движения, все танцы, мелодии. Гирлянды цветов опоясывают её. Хорошо ли лежит тонкого шёлка юбка? Славно!.. Вот и граф, кажется, тоже доволен, улыбается, шутит:

– Восходит звёздочка моего театра?

И велит репетировать новую оперу! Снова Гретри, опера «Люсиль».

А сам сидит у себя в кабинете и… перебирает драгоценные и полудрагоценные камни: ещё в Париже увлёкся он минералогией. Знал их свойства, огранку, особые знаки… Алмаз – знак верности и крепости любви. Анне Буяновой даст он фамилию Алмазова, в память о прошедшей заурядной их любви… Гранат. О чём напоминает он? Пожалуй, о лукавых карих глазках Танюши Шлыковой… А жемчуг? Самый хрупкий и нежный: надави посильнее – и сломаешь… Жемчуг «болеет», темнеет, если не соприкасается с человеком. Фамилией «Жемчугова» наречёт он её, Пашеньку Ковалёву.

В задумчивости перебирает Николай Петрович ставшие тёплыми в его руках камни… Маленькие драгоценности – это его крепостные, самые одарённые, певучие, ловкие…

Итак, «Люсиль»! Вороблевский почти возмущён: как, главную роль дать Ковалёвой? В опере сложная гамма чувств, переживания взрослой женщины, разве сможет эта девчонка исторгнуть слёзы у зрителей?.. Люсиль – простая крестьянка, её избранник – знатный дворянин. Отчего граф выбирает такие сюжеты? – ломает голову старик. «Да это же про них, про их неравенство!» – сразу догадывается Параша.

Буянова и Беденкова (бывшие фаворитки графа) бросают на неё косые взгляды, шепчут: «Околдовала она его, околдовала». А непосредственная, бесхитростная девочка ничего не замечает.

В день премьеры Вороблевский не спускает глаз со сцены, он поражён: откуда у этой девочки такая страсть, такие сильные чувства? Зрители вытирают слёзы, выражение их лиц говорит: они в восторге от того, что люди разных сословий могут полюбить друг друга и одолеть все преграды!..

Но… Но в зале есть знатные господа, родственники графа. Что они? Они держат в руках программки и недоумевают. Что там написано? Уму непостижимо! Граф сошёл с ума? «Роли исполняют: Люсиль – Прасковья Ивановна Жемчу-го-ва…»

Они возмущены: что за шутки? Он привёз это из безумного города Парижа? Крепостную актрису называть по отчеству? Да это же ре-во-лю-ция!.. ′

© «Литературная газета», №31-32(6654), 31 июля 2018

Tags: 18-19-ее века, бедные и богатые, биографии и личности, даты и праздники, день рождения, диктатура и тоталитаризм, женщины, идеология и власть, известные люди, искусство, история, кино и театр, культура, менталитет, москва, музыка и песни, народ и элиты, нравы и мораль, рабство и феодализм, российская империя, символы, эпохи
Subscribe
promo yarodom september 20, 2012 20:29 8
Buy for 10 tokens
У каждого из нас есть малая Родина и Родина большая. Кто-то живет и работает на чужбине. Многих из нас раскидало по странам и весям. У каждого из нас найдутся различные истории о своих местах и далекой стороне, своей жизни или жизни других. О том, что было, есть и будет с нами. ​*** В…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments