mamlas (mamlas) wrote in yarodom,
mamlas
mamlas
yarodom

Categories:

Правила жизни Салмана Рушди

Правила жизни: Богдан Ступка || Федор Конюхов || Александр Невзоров || Сергей Маковецкий || Сергей Михалков || Алексей Петренко || Муаммар Каддафи || Дэнни Де Вито || Олег Янковский || Сергей Капица || Вера Миллионщикова || Брюс Ли || Владимир Федоров || Сергей Мавроди || Фидель Кастро Рус || Мухаммед Али || Петр Мамонов || Салман Рушди || Леонид Броневой || Армен Джигарханян || Василий Чапаев || Лесли Нильсен || Майкл Джексон || Сергей Бодров ст. || Лев Троцкий || Николай Валуев

Салман Рушди

Романист, 65 лет, Нью-Йорк
©

Люди спрашивали меня о тех годах, и я отвечал: «Они были очень трудными». Тогда мне говорили: «Что ж, зато теперь вы по-настоящему знамениты!» Словно это достаточная компенсация. На одной чаше весов девять лет твоей жизни, на другой — «по-настоящему знаменит». Блеск! Это как тот пресловутый фунт мяса.

Представьте себе, что к вам приходит дьявол и говорит: «Я уполномочен сообщить вам, что вы умрете в возрасте семидесяти двух лет, четырех месяцев и пятнадцати дней, причем в полной безвестности. Однако если вы согласны умереть в шестьдесят три года, четыре месяца и пятнадцать дней, я могу устроить вам всемирную славу».

Некоторые пошли бы на эту сделку — таков сумасшедший мир, в котором мы живем.

Дом — это место, где чувствуешь себя счастливым.

По мнению моих родителей, я не мог запомнить то, что первым отложилось у меня в памяти, и это их мнение вполне обоснованно. В мусульманских семьях обрезание делают в первые дни жизни новорожденного. Стало быть, мои родители правы. Если младенцу два дня от роду, он просто не может запомнить что-либо подобное.

Но лично я убежден, что помню комнату, в которой это произошло. Помню лицо человека, который это сделал. И занесенный надо мной нож...

Иногда писать роман бывает не легче, чем вынашивать ребенка. Вам бы спросить у какой-нибудь романистки, что́ мучительней.

Каждый день я отдаю этому самые свежие силы. Встав с постели, я иду в кабинет и начинаю писать. Я еще в пижаме, даже зубы не чистил. Но сразу беру быка за рога. Я чувствую, что за время сна во мне накапливается небольшой заряд творческой энергии, и не хочу растрачивать ее зря. Поэтому я работаю час-другой, пока у меня не возникнет ощущения, что дело пошло. Вот тогда можно умыться и одеться.

Иногда бывают такие легкие дни. Они просто приходят и все. Кто знает, какие силы тогда в тебе действуют?

Мне доводилось общаться с далай-ламой, но я все равно считаю, что самый мудрый человек, с которым сталкивала меня судьба, — это мой дед. Я говорю об отце моей матери — индиец, врач по профессии, он был совсем не похож на меня в том смысле, что глубоко верил в бога. Он совершил паломничество в Мекку и молился по пять раз в день. Внуки подшучивали над ним по этому поводу: сколько времени можно тратить на молитвы? Но его религиозность не мешала ему быть самым терпимым из всех, кого я знал. Даже ребенком можно было сказать ему: «Дедушка, я не верю в бога». И он отвечал: «Так-так. Давай-ка садись сюда и рассказывай все по порядку». И беседовал с тобой совершенно серьезно, без всяких намеков на то, что тебя следует осудить за такую необычную точку зрения. Оглядываясь назад — он уже двадцать лет как умер, — я думаю, что в нем была душевная широта, в которой заключалась большая мудрость. Я посвятил ему свой последний роман. Между прочим, моя бабушка — ей я тоже его посвятил — была суровая, лютая женщина. Мы ее боялись.

Когда послом в Индии был Джон Кеннет Гэлбрейт, то есть в шестидесятые годы, умные люди еще хотели заниматься политикой.

Я встречался с разными политиками, но единственным из них, о ком я мог бы сказать: «Это действительно светлая голова», была Маргарет Тэтчер. У нее невероятно острый ум. Она из тех очень умных людей, которые плохо переносят отсутствие этого качества у других. Так что вам лучше было быть на ее стороне — потому что иначе она бы вас раздавила.

Я закончил университет в 1968-м, а «Дети полуночи» были опубликованы двенадцать лет спустя. В промежутке я, в общем, перебивался кое-как. Работал в рекламном агентстве два-три дня в неделю, чтобы иметь возможность в остальные четыре-пять дней сидеть дома и писать. Мне приходилось бороться с соблазном, потому что рекламщики постоянно пытались купить меня со всеми потрохами. Если ты не можешь добиться успеха как писатель, такая перспектива начинает выглядеть заманчивой. «Не будь идиотом!» — говорит тебе внутренний голос. Теперь я думаю, что тот молодой парень, каким я тогда был, поступил очень мужественно: он решил остаться идиотом. Гнуть свою линию несмотря ни на что. По-моему, это смелый поступок — решить, что ты будешь тем, кем хочешь быть, и пропади оно все пропадом.

Слизняка узнаешь по запаху.

Если бы надо было выбрать одну книгу из всех, что написаны за последние шестьдесят-семьдесят лет, я, пожалуй, выбрал бы «Сто лет одиночества».

Я скажу вам, чему развод меня не научил. Он не научил меня больше не жениться.

Обычный ответ: если хочешь удачного брака, не надо слишком ограничивать свободу партнера. Но в моем случае очень многое связано с чувством юмора. Мы с Падмой очень скоро обнаружили, что нам кажется забавным одно и то же. И в еде наши вкусы практически совпадают.

Взгляните на страны, в которых укоренился исламский радикализм. Там везде угнетают женщин. Мусульманкам отлично известны проблемы мусульманской культуры — они их испытывают на себе. И мне часто казалось, что, когда придет время перемен, их зачинщицами станут именно женщины.

Если бы мой ребенок имел предрассудки, мне было бы стыдно. Для меня это значило бы, что я оказался плохим родителем.

В Кембридже я изучал историю, а не литературу. Одним из основных уроков, которые я оттуда вынес, был такой: вопрос «А что, если?..» неинтересен. По-настоящему важен лишь ответ на вопрос «Что есть?» Рассуждать о том, что было бы, если бы Гитлер выиграл Вторую мировую войну, неинтересно, потому что он ее проиграл.

Интересно другое: разобраться, почему он ее проиграл и каковы последствия его поражения. Для писателя это самая лучшая отправная точка. Спросите: что есть на самом деле? Почему это так? Поверьте мне, на эти вопросы очень нелегко ответить, потому что в глазах разных людей выглядят по-разному даже самые простые события. Тем более в нашу эпоху, когда для одних человек — террорист, а для других он герой.

Мысль о мире, в котором достижения медицины позволят нам жить вечно, вызывает ужас. Вообразите только, какая там будет толчея.

В те дни, когда мне нужна была защита, я понял, что слова «угроза» и «риск» — отнюдь не синонимы. Есть общий уровень угрозы, которой подвергается личность, — он может быть высоким, средним или низким. Его можно так или иначе оценить. Высокий уровень заставляет принимать какие-то особые защитные меры, а низкий просто означает, что вам надо быть осторожным. Риском же называется степень опасности, связанная с определенными действиями при некоем общем уровне угрозы.

К примеру, уровень угрозы для конкретного человека может быть высоким, но если этот человек, решив посмотреть кино, является в кинотеатр, никому об этом не сказав, входит в зал после того, как потушат свет, и уходит раньше, чем его зажгут, связанный с этим риск очень мал. Но и в кино всегда были охранники.

Вот уже семь лет я живу нормальной жизнью, и теперь эту книгу [«Сатанинские стихи». — Esquire] наконец-то стали читать как обыкновенный роман и, соответственно, писать на нее нормальные отзывы. Кому-то она нравится, кого-то от нее тошнит, и есть полный набор мнений в промежутке. Но это уже больше не горячая тема и не повод для скандалов — в общем, чем там она была. Наконец-то она стала просто книгой.

Эта история многому меня научила. Я узнал, как сильно люди умеют ненавидеть. Но узнал и другое: насколько велика их способность к дружбе и солидарности. Вы спрашивали меня о мужестве. Так вот вам пример: женщине, работающей в книжном магазине, звонят по телефону, и незнакомый голос говорит: «Мы знаем, какой дорогой твои дети ходят в школу», но она продолжает продавать книгу. В магазины бросали зажигательные бомбы, но там продолжали продавать книгу. Моему норвежскому издателю трижды выстрелили в спину, и он еле выжил только благодаря своему крепкому здоровью: когда-то он был членом норвежской сборной по лыжам. А будь он послабее, так сразу умер бы. И, едва оправившись от огнестрельных ранений, он переиздал книгу. Вот это мужество так мужество!

Самый большой вред, который мне причинили, связан с тем, что свойства направленных против меня атак каким-то образом перенеслись на меня самого. Поскольку в этих нападках не было ничего веселого, как я могу быть веселым? Поскольку в них много зауми и теологии, много далекого от жизни и непонятного, значит, все это свойственно и мне. Но я совсем не такой! Совсем!

Музыка вашей молодости — это музыка, которая всегда остается с вами. Если бы можно было вернуться в прошлое на какой-нибудь рок-концерт? Что ж, по возрасту я вполне мог быть участником Вудстокского фестиваля, но я туда не ездил. Пожалуй, заглянул бы с удовольствием — хотя там, говорят, было грязновато. А с другой стороны... может, лучше просто фильм посмотреть.

Часто бывает, что я прихожу на вечеринку и все говорят: «Глядите-ка на него! Да он, оказывается, любит светскую жизнь!» Словно в отдыхе есть что-то дурное. Словно писатели, которые иногда развлекаются, должны вызывать подозрение! Наверное, Скотт Фицджеральд намучился с этим гораздо больше моего. И тем не менее, когда началось новое тысячелетие и людей стали спрашивать о самом лучшем из написанного, «Великий Гэтсби» попал во все списки лучших американских книг под номером один. Вот вам человек, которого обвиняли в легковесности — он-де этакий мотылек-плейбой, — а он взял да и написал величайший американский роман. Как ему это удалось? Он сделал это не потому, что напивался на вечеринках, а потому, что был гением. И еще потому, что знал, как пестовать свою гениальность и как ею пользоваться, а это требует труда. Большинство моих знакомых писателей трудятся постоянно. А когда они вылезают из своей кельи и щурятся от света прожекторов, их обвиняют в том, что они чересчур общительны.

Когда у тебя за спиной уже несколько книг, ты волей-неволей успеваешь привыкнуть к одному печальному обстоятельству: на свете есть люди, которым просто не нравится твоя писанина. То, что ты пишешь, не отвечает их вкусам. У книг есть одна странная особенность: если вы читаете книгу и она вам не нравится, вы часто начинаете ее прямо-таки ненавидеть. Ведь вы вступаете с книгой в очень тесный контакт. Чтение — это очень интимное переживание, которое происходит у вас внутри.

Поэтому, если книга вам не нравится, вы чувствуете, что к вам влезли в душу. И из-за этого реакция людей бывает такой резкой: прочь из моей души! Это совсем не то, что сходить в кино. Кино — оно вон где. А книга проникает внутрь, и это иногда раздражает. Думаю, именно поэтому отзывы на книги порой бывают излишне ядовитыми, даже если пишущие их люди в обычной жизни не таковы.

Я был бы счастлив иметь такие тиражи, как у Джоан Ролинг. Да, это изменило бы мою жизнь. Я купил бы себе самолет — тогда не надо было бы разуваться в аэропортах.

Больше всего мне хочется писать книги, которые остаются надолго. «Детям полуночи» в апреле исполнится двадцать пять лет, и я невероятно горжусь тем, что книга до сих пор жива. Она и сейчас актуальна для людей, для поколения, родившегося уже после того, как ее опубликовали впервые. Они ее находят, выбирают, она вызывает отклик у них в душе. Это первая трудность — взять барьер между поколениями. Если книга не умрет, когда сменятся четыре-пять поколений, можно будет считать, что она выдержала проверку временем. К сожалению, я сам не смогу этого увидеть. Но, по крайней мере, взятие первого барьера произошло на моих глазах. Мне эта проверка временем кажется определяющей. Как написать то, что останется важным и ценным даже для людей, которые будут жить через сто лет после нас? На этот вопрос я и пытаюсь ответить своей работой.

Ну что я знаю? Пророчества не моя специальность. Мне эти пророки самому здорово насолили, так что меня в их компанию не тянет. Поэтому я не стану гадать, что будет через пятьдесят лет. Достаточно трудно разобраться в том, что происходит сегодня.

Если бы можно было встретиться с кем-нибудь за завтраком? Я бы выбрал Шекспира. Хотя долгое время моим любимым вопросом оставался другой: но был ли Шекспир хорош в постели? Как это ни ужасно, боюсь, что ответ на него положительный.

Записано Кэл Фассман, осень 2011
Фотографии Патрик Свирк (Corbis Outline / RPG)
Tags: биографии и личности, вера, диссида и оппозиция, жизнь и люди, известные люди, интервью и репортаж, искусство, ислам, культура, литература, мнения и аналитика, мудрость и философия, мужчины, нравы и мораль, писатели и поэты, политика и политики, религии
Subscribe
promo yarodom сентябрь 20, 2012 20:29 8
Buy for 10 tokens
У каждого из нас есть малая Родина и Родина большая. Кто-то живет и работает на чужбине. Многих из нас раскидало по странам и весям. У каждого из нас найдутся различные истории о своих местах и далекой стороне, своей жизни или жизни других. О том, что было, есть и будет с нами. ​*** В…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments