mamlas (mamlas) wrote in yarodom,
mamlas
mamlas
yarodom

Categories:

Игорь Гаврилов. 40 лет в 52 кадрах, Ч.2/2

РР-Онлайн представляет портфолио прославленного советского и российского фотожурналиста Игоря Гаврилова, снимавшего для "Огонька", американского TIME, немецкого FOCUS, более 40 лет посвятившего своей непростой профессии


31.

И.Г.: Мы с моим другом, журналистом, поляком Зигмундом Дзинчаловским полетели на Камчатку, далее – на Алеутские, Командорские острова для того, чтобы снять репортаж о забое котиков. Конец 90-х. Но нам сказали, что пароход на остров Беринга не ходит в силу там отсутствия горючего и пр. Завод на материке по переработке этих шкурок закрылся, потому что никому эти шубы уже не нужны, потому что все из Китая уже везут нормальные. Но нам нужно было сделать эту тему – это был главный материал журнала «Фокус», и поэтому мы с большими трудами на вертолете летели из Петропавловска-Камчатского, пролетели всю Камчатку и даже часть Чукотки захватили, рассаживали там ученых – орнитологов, наблюдателей за котиками, за моржами. Мы просто присоседились к этой экспедиции и полетели. В итоге, для того чтобы попасть на Алеутские острова мы заплатили 8 тысяч долларов за керосин. Командировка длилась в общей сложности 40 дней. А собственно репортаж для журнала я снимал четыре часа. Я массу всего интересного наснимал и помимо этого, конечно, там. И хорошо, что я работал для журнала «Фокус», и что у меня было пленки сколько угодно. Но когда уже все было снято, у меня оставалось буквально несколько кассет. Если бы я летел от советского какого-то издания – там давали, ну не знаю, нам в «Огоньке» в свое время если 10 «Кодаков» дадут, то это считалось счастьем несбыточным совершенно.

Отступление третье

И.Г.: ...Когда я стал профессиональным фотографом, просто ходить по улице у меня времени не было, потому что я крайне много ездил. Я мог в месяц две-три командировки сделать, для журнала. Это не то, что газеты – поехал на один день, вернулся, или поехал, снял пять тем за два дня и вернулся. У нас командировки были длительными, они позволяли нам как-то более внимательно смотреть на события или на те места, где мы бывали. Это огромный плюс – работа в журнале, особенно в те годы в «Огоньке», когда и командировочный фонд был совершенно неисчерпаемый – я мог поехать в любую точку Советского Союза абсолютно спокойно. То есть за два дня я оформлял командировку на Северный полюс, на Чукотку, на Камчатку – это не было никакой проблемы, Бальтерманц всегда очень лояльно к этому относился.

РР: А инициатива исходила от вас или от кого-то еще?

И.Г.: Как правило, я думаю, что в процентном соотношении это было где-то 60 на 40. Все-таки большая часть – это темы, предложенные редакцией, то есть пишущими журналистами, которые работали в редакции, или редколлегией, и процентов 40 – 30 – это темы, которые предлагали мы, сами фотографы. Каждый месяц Бальтерманц с нас собирал листочек с темами, которые мы должны были придумать, что бы нам хотелось снимать.

РР: А как вы их придумывали?

И.Г.: Из головы.

РР: Сидя в Москве.

И.Г.: Из головы.

РР: Не имея интернета, как можно придумать тему про Чукотку, сидя в Москве, как у вас это получалось?

И.Г.: Ну, во-первых, интернет был и достаточно хорошо работал, он был более критичен, более объективен и достаточно информативен. Интернетом был Дом журналистов, пивбар в Доме журналистов, в котором собирались все фотографы Москвы практически каждый вечер, пили пиво и обменивались впечатлениями о командировках, о своих планах.

И всегда и ребята могли посоветовать, и я кому-то что-то советовал. Ну, потом были же газеты, было телевидение. Ну, и была фантазия. Если мне хотелось снять доставку почты в районах Крайнего Севера, то пожалуйста, редакция меня сводила с министром, министр выслушивал меня и советовал, давал рекомендации, и я ехал и снимал – такое было. Вот чтобы сделать эту тему, доставка почты, Сафронов, главный редактор позвонил министру связи – такой был Мангельдин Даньяр Искандерович, который меня с радостью принял, напоил чаем, коньяком, и мы с ним часа полтора обсуждали, что и как я буду снимать. Так что. Ну, и темы были другие.

РР: А не было среди коллег такого, что вот ты у меня тему украл или перехватил, ну как бы конкуренции?

И.Г.: Нет, нет. За 15 лет работы в «Огоньке», пожалуй, один-два раза только такое случалось, когда я предлагал вот тему, например, КСП, и еще один фотограф тоже захотел поехать, поехал, там потом из его съемки и из моей склеили одну тему. Как правило, нет. Ну, во-первых, это как бы этика была у нас своя журналистская, фотокорреспондентская, потом этика была внутриогоньковская. Потом Бальтерманц очень мудро все это разруливал, он был очень умный человек в этом плане, прекрасный руководитель. То есть у нас такого не случалось. А уже были поделены фотографы как бы по тематике, и если знали, что Бочинин снимает спорт, то в спорт никто не лез, если знали, что Саша Награльян, армянин, он знаком с первым секретарем компартии Армении и ездит туда постоянно снимать, то в Армению на обычные такие съемки никто не выезжал. То есть все как-то регулировалось достаточно.



32.

И.Г.: 93-94 год, Санкт-Петербург, Академия художеств, последние приготовления к показу курсовых работ.


33.

И.Г.: Середина 2000-х. Не помню где. Российская провинция. Это кабинет какого-то чиновника среднего пошиба, и там висит вождь. А эти все иконы, все святые – на стульях, а наверху самый святой, значит.


34.

И.Г.: Виктор Пелевин у себя дома в Москве.

РР: Как он вам разрешил себя снимать, почему?

И.Г.: Я снимал его для журнала «Фокус». Но вот это не пошло в журнал. Там нужен был документ, там нужно было лицо. А все мои художественные изыски журнал не интересовали.

Но если у тебя есть возможность, нужно все-таки снимать и то, что ты думаешь, то, что ты представляешь – пусть это будет несколько не в русле твоего задания.


35.

И.Г.: Сибирь, Тюменская область. Это я снимал для немецкого «Гринпис» про загрязнение нефтью окружающей среды в нефтедобывающих районах. И мы ехали на поле, где гринписовские разведчики нашли разливы, – это зима – и ехали достаточно быстро. И сквозь ветки, которые мелькают, я заметил эту утку. Водителя остановил и начал красться к ней по снегу через кусты. Она не улетала – ну она же греется. Факел растапливает лед, нагревает лужу, и утка греется. Потом, когда я уже подошел буквально метра на два, она улетела. У меня есть кадры, как она взлетает.

РР: Один из самых известных ваших репортажей.


36.

И.Г.: Самая первая публикация в журнале «Огонек» из мест не столь отдаленных – раньше в Советском Союзе такого рода материалы не печатали. Это Судская колония для несовершеннолетних преступников, я там пробыл, по-моему, три или четыре дня. Это было интересно в те годы – то, что люди ни разу не видели, всегда привлекает интерес. Фотографу тоже интересно оказаться там, где раньше до тебя если и был, то не снял. Тогда все это можно было снять. И за четыре дня я сделал материал, который, в общем-то, принес мне достаточно много славы и много медалей, был опубликован в Independent Magazine английском, и во многих книгах был опубликован. Тогда не было цифровой камеры, я не мог на дисплее посмотреть, а правильно ли у меня тень упала. Я именно этой тени и добивался. Это в карцере он сидит и на меня смотрит. Я даже не просил его смотреть.


37.

Очень долго собирал потом эту серию – снято было много. И вот процесс как раз формирования этой серии и серии наркоманов у меня более длинным был в свое время, но этот процесс как раз и принес больше всего успеха, в том числе и на World Press Photo.

И.Г.: Это там же, один из начальников. Парень не говорит несколько дней, только привезли его,по-моему, он не отвечает ни на один вопрос уже несколько дней.


38.

И.Г.: Это курилка. Это в школе они занимаются – у них там школа, и вот во время перемены вышли курить.


39.

И.Г.: Это на одном из каких-то политзанятий. Это кадр получил большой приз фирмы «Кодак». То есть этот кадр очень, так сказать, для меня любимый кадр.


40.

И.Г.: Это свидание вот этих малолеток с их родителями. Когда я приехал в колонию, я попросил начальника колонии отвести меня в спецчасть и показать дела осужденных, чтобы я понимал, кого я снимаю. Я прочитал достаточно много дел, но одно меня поразило совершенно, дело, когда мальчик 14 лет поднялся на лифте на последний этаж и, спускаясь вниз, звонил в двери – ну достаточно безобидная детская игра. Но когда на каком-то из этажей ему открыла дверь маленькая девочка четырехлетняя, он зашел в квартиру и увидел, что никого нет, он ее изнасиловал, убил, потом утопил, потом включил на кухне газ и ушел. Моей дочке тогда было тоже года четыре, я как представил себе это все... и я начальнику колонии говорю: «Послушай, ты мне вот этого … только не показывай, потому что я его убью сразу, просто об стенку ударю головой, и его не станет. Но в последний день покажи – я хочу посмотреть, что это за тварь такая». Ну и вот этот парень сидит.

РР: В очках.

И.Г.: Да. Это соплей перешибить... А какая мамаша, она же на него там смотрит – ты мой миленький, ты мой несчастненький, да как же тебе тут. А то, что он убил ребенка, это...

РР: И ему дали сколько?

И.Г.: Да ему лет пять дали всего. Это же малолетки.

РР: Я хотел спросить, как вообще удалось договориться об этой съемке?

И.Г.: Я, конечно, и сам умекю договариваться, я с чертом лысым договорюсь, но в этом конкретном случае с тюремными начальниками договаривалась редакция "Огонька". Это же конец 80-х. Начальники колонии к журналу «Огонек» относились вполне лояльно. Я счастливый человек в этом плане, я всегда работал в очень престижных, уважаемых изданиях, их авторитет помогал договариваться с кем угодно и, практически, о чем угодно. Ну и, без ложной скромности, повторюсь, роль переговорщика я и сам играю очень хорошо.


41.

И.Г.: Я снимал что-то в Грузии – и вдруг сошла лавина в Сванетии. Один мужик оказался сван там внизу, и он меня взял на машине наверх, в Сванетию. Он как раз был из этого села, на которое сошла лавина. И вот по горным дорогам мы туда поехали. И нас несколько раз заваливало. Не нас, а вотнапример, мы едем – и вдруг впереди нас сходит лавина и перегораживает дорогу, проехать невозможно. Мы начинаем возвращаться назад, и еще сходит одна лавина. И мы оказываемся на участке дороге на пустом – спереди лавина, и сзади лавина, и деваться некуда. Ждем, пока приедет какой-то экскаватор, бульдозер. И так мы ехали три или четыре дня, ночуя в каких-то там хижинках у дороги, в каких-то небольших селениях, ели хлеб, пили воду и водку. И приехали в это селение, а это родина знаменитого альпиниста Михаила Хергиани, «Снежного барса», там ему памятник стоит, музей есть небольшой. И я увидел, что село полностью разрушено, ни одного дома целого не осталось, а стояли только сторожевые башни родовые, которые сложены даже без скрепляющего раствора. И они уцелели. Все селение разрушилось. Ну, я начал что-то снимать. Никого не было на улицах, никого абсолютно. И вдруг я увидел, вот к этому остатку дома поднимаются вот эти люди – мужчина, женщина и ребенок, они несут в руках стаканчики маленькие с чачей или с водкой, уж не знаю что. У мужика на груди портрет погибшего под лавиной его родственника. Я понимаю, что я сейчас могу сделать достаточно такой жесткий кадр. Они идут. Я знаю, где его делать, знаю, как его делать. Жду. Вот они подходят, я поднимаю аппарат к глазам, один раз нажимаю. Тишина полнейшая – горы. И мужчина этот на меня посмотрел. За спиной у меня стоит мой сван, с которым я приехал, вот он мне положил руку на плечо и говорит: «Ему не нравится, что ты фотографируешь». И я не стал больше снимать, не сделал ни одного кадра. Женщина плакала, рыдала, на колени бросалась и снег разгребала, и ребенок стоял в стороне такой странный, с какой-то шапкой, на один глаз натянутой, и мужчина. Я не стал снимать. А когда все это закончилось, мужчина подошел ко мне и на грузинском что-то мне говорит. Мне мой сван перевел: «Он приглашает тебя на поминки в землянку. И вообще-то у нас не принято чужих приглашать на такого рода мероприятия. Но вот ты его уважил, и он понял, что ты хороший человек, и он тебя приглашает. И если нужно, то он сказал, что можешь даже фотографировать». А потом появились еще люди. Появился очень интересный человек с огромными глазами, который откапывал свою жену. Он каким-то образом смог пройти несколько десятков метров сквозь лавину, буквально руками ее раздвигая. Я эту съемку давал в разные журналы. И этот кадр у меня сохранился, и еще много кадров сохранилось. Но вот тот – почему-то я помню глаза того человека – тот кадр я не могу найти. Удивительные совершенно глаза были у мужика. Они начали мне говорить, что я очень смелый. За день до меня из Тбилиси прилетела большая группа журналистов на вертолете, они приземлились, поснимали быстро, чуть-чуть поговорили и улетели. А ты прошел весь этот путь, но ты даже не знаешь, насколько это было опасно, и ты мог умереть в любую минуту, как и мы здесь могли умереть. За это мы тебя уважаем. Это меня как-то торкнуло. Потому что я на самом деле это не воспринимал как какой-то большой риск. Ну, спереди лавина, сзади лавина, но не на меня же лавина. Я просто не знал, что это такое, наверное. Но сван мне потом объяснил, что на самом деле и он боялся. Вот история этой фотографии. То есть я мог снять много чего, а снял один единственный кадр вот в этой ситуации.

Отступлене четвертое

И.Г.: Иногда, наверное, не надо снимать что-то, или надо при себе оставить эти фотографии. Ну, то есть глазами-то ты их сфотографировал – и они будут как память жить. И это будут только твои фотографии, которые ты никому не можешь показать.


Надо уважать людей. Нельзя ходить по трупам, нельзя их перекладывать. В каком-то раже иногда, в каком-то экстазе иногда мы делаем вещи ну ведь совершенно непотребные с точки зрения морали. Но мы – профессионалы, нам многое прощается. Но я в своей жизни стараюсь этого не делать и, по-моему, не делаю. Я, как правило, не лезу с фотоаппаратом в лицо человека, который от горя умирает. Если я чувствую, что он увидел меня и нормально реагирует, я буду снимать. Если я вижу, что он не хочет, я, скорее всего, не стану этого делать. Потому что как ни один самый хороший кадр не стоит моей жизни или жизни моего коллеги...



42.

...И точно также можно сказать, что ни одна фотография не стоит горя, нанесенного, причиненного людям ради этой фотографии – этого тоже не надо делать. Можно потом оправдываться – вот ее увидят миллионы, то, се, пятое, десятое. Но это уже Достоевский начинается: общество не может быть счастливым, если, так сказать, в основе лежит слеза ребенка. Такая взаимосвязь. И, несмотря на жесткость нашей профессии, на жесткость тех ситуаций, в которых мы иногда бываем, нужно, прежде всего, оставаться человеком, а потом уже – профессионалом.


43.

И.Г.: Это землетрясение в Армении. Это списки людей, которых нашли и сумели опознать. Это на стекле – пресс-центр там импровизированный в каком-то зданьице – и вот люди все время подходят, читают.

Я находился в Баку, где снимал ввод наших войск – постсумгаитские события. Там начинались волнения национальные, и туда были введены войска, и я снимал там. В общем, достаточно обычно – войска на улицах, и люди ходят по стенкам, любви большой не испытывают, естественно, к этому. Там был полковник – начальник пресс-службы, нормальный такой мужик. Вот я к нему подхожу, – а я приехал туда, когда еще я работал в "Огоньке", но уже активно публиковался в «Тайме» – и я к нему подхожу, говорю: «Мне нужен танк». Он говорит: «На хрена тебе танк, Гаврилов?». Я говорю: «Понимаете, хочу снять через амбразуру танка Баку – как видит советский солдат вот этот красивый древний город через прорезь танка». Он говорит: «Ты, наверное, ох…л, Гаврилов». Я говорю: «Да нет, не совсем. Ну, вот хочется так». Он говорит, ну я тебе танк не могу дать, но идея интересная. Он как-то загорелся, говорит: «Пошли к командующему». Приходим к командующему, я говорю: «Вот так и так, вот такая идея». Ну, он тоже характеризует мою наглость, так сказать, только на генеральском уровне, и говорит: «Танк не дам, БМП дам, там тоже есть прорезь – снимай, катайся». И я день катался по Баку, снимал через эту прорезь людей, солдат, азербайджанцев, город. И вечером я сижу в гостинице – и вдруг передают, что случилось землетрясение в Армении. Через полчаса мне звонит жена и говорит: «Игорь, а ты где, в Баку или уже в Армении?». Она почему-то решила, что я уже рванул. Утром я подхожу к полковнику, говорю: «Послушай, мне нужен самолет». Он говорит: «Ты что, ох…л, Гаврилов? Ты что, хочешь теперь с самолета Баку снимать?» Я говорю: «В Армении землетрясение, надо туда лететь срочно». Он говорит: «Ну как это, самолет, где я тебе его возьму?». Я говорю: «Это же важно: кто первый оказывает помощь армянскому народу? Советская армия». Он говорит: «Ну, пошли к командующему», – мы опять к командующему. Говорит: «Тут опять Гаврилов из «Огонька». Я говорю: «Благодарю вас за БМП – все хорошо, все снял. Но мне бы сегодня самолет». Он говорит: «Ты что, с ума сошел?». Я говорю: «Ну, нужно же оказывать помощь». Он говорит: «А хорошая идея. Я еще генералов с тобой двух пошлю и роту солдат – пусть там помогают». И я через 40 минут уже сидел в самолете. Когда мои коллеги еще только ехали в аэропорт все, чтобы лететь в Ереван, а потом в Ленинакан ехать, я уже садился в самолет, и буквально через час я уже был в Ленинакане. То есть я был самым первым фотографом в мире, который вот оказался там. И в первый день я не мог снимать, я начал какие-то камни разгребать. Потом армяне увидели, что у меня фотоаппарат, говорят, ну чего ты тут ковыряешься, ты прилетел фотографировать – ну фотографируй тогда, чего... Ну, и я начал снимать. Ну, а что получилось, то получилось.


44.

И.Г.: А следующий кадр – это просто вот по улице шел – доля секунды – на меня несли гробы. Ждали повторных толчков. Об этом много написано. Это жуткое совершенно зрелище. Это трупы повсюду.

И.Г.: Вот никогда непонятно, что тебя ведет. Иногда какая-то сила тебя останавливает или, наоборот, говорит, чтобы ты быстрее шел или шел в какую-то сторону. Не всегда это следствие работы мозга, вот о чем свидетельствует этот кадр. Я недавно совсем был на мастер-классе у Георгия Колосова. Вот он почему-то очень много говорит о том, что он не помнит, как он снимал, что он снимал, и вообще откуда это у него все появляется. Не знаю, со мной так часто не происходило, и я об этом так часто не думал. Но вот этот кадр – свидетельство совершенно непонятного стечения обстоятельств. То есть понятно, что в разрушенном городе, в котором круглые сутки ни на минуту не прекращается борьба за жизнь, ни на секунду не прекращаются слезы в надежде на то, что кого-то найдут, или оплакивают того, кого нашли, или ищут друг друга, то есть там постоянный идет процесс, который весьма фотогеничен, как это ни цинично звучит, вдруг я увидел, что большое количество людей чего-то копают. К этому времени уже приехали какие-то спасатели. В общем, большое количество людей чего-то выкапывают. Я спросил, а что происходит.


45.

Они говорят: «Мы выкапываем главного инженера швейной фабрики, вот такого-то, такого-то, очень хороший человек, мы его любим». И я решил дождаться, когда они его выкопают. И над тем местом, где они вот все это делали, болталась такая большая-большая балка – ну конструкция, оставшаяся от разрушенной фабрики, и я залез на нее. Она так пошатывалась, но достаточно полотно стояла – вот арматурины толстые такие были. А надо мной еще качалась плита бетонная достаточно большая. И я стоял под этой плитой, которая качалась, как козыречек, я на этой балке качался, а внизу люди доставали вот этого человека, который подавал признаки жизни. И продолжалось это часа два – два с половиной. То есть понятно, что за два с половиной часа я мог наснимать массу фотографий. Но какая сила меня держала. Нельзя сказать, что я отдыхал, потому что гарцевать на этой балке было тяжело. И потом, честно говоря, я периодически вспоминал о плите, которая могла вот-вот меня просто придавить. Через два с половиной часа они достали этого человека. Могло произойти так, что спины – я же не мог руководить процессом, я не мог никого отодвинуть локтем, я не мог никуда протиснуться, я сделал вот буквально три-четыре кадра.

Они его выкопали, подняли. И вот такая сложилась композиция. Есть еще несколько горизонтальных кадров – чуть больше пространства с людьми. То есть я чего-то успел снять. А мог ничего не снять. А все-таки это один из лучших кадров вот в этой серии. Вот кто мне помог? Ну, в общем-то, я склонен думать на Него. Ну да, а может быть просто так вот получилось. То есть все-таки непонятно, что мою руководит.

Когда я приехал в Москву, показал фотографии, «Огонек» дал – это был уже перестроечный «Огонек», но он напечатал чисто номинально один разворот достаточно спокойных фотографий. И мне было очень больно.

Я уже в те годы не очень расстраивался, если публикация меня не удовлетворяла, поскольку меня больше интересовало то, что я на самом деле снял. Я знал, что если это есть – значит, я свою работу выполнил честно, профессионально, хорошо, и это, в конце концов, не пропадет. А журнал, в общем-то, вправе печатать то, что ему нужно. Это ж не мой журнал, в конце концов. Большинство моих фотографий самых хороших, они не были напечатаны никогда в советское время. Я к этому привык.

Но тут я надеялся, что напечатают больше фотографий и более сильных.И я отправил это все в «Тайм», и «Тайм» вышел с главным репортажем номера. И они номинировали меня за этот репортаж на лучшего репортера года. А потом я спросил в «Тайме», можно ли – они сказали, что да, можно, и я отнес пачку фотографий своему приятелю, корреспонденту «Индепендент». Он говорит: «Игорь, – ну прошло уже полторы или две недели». Я говорю: «Ты в Лондон пошли, а там разберутся – будут – будут, нет – ну не будут, ну что поделаешь». Он послал. И выходит газета «Индепендент» – в те годы очень уважаемая, влиятельная газета, с прекрасным, кстати говоря, приложением «Индепендент Мэгазин» воскресным, очень фотографичным, и сама она давала фотографии очень сильные. Она выходит с моим кадром на первой полосе, и потом – разворот фотографий, огромный разворот, в полчеловеческого роста – колонка текста, крупно фамилия моя и фотографии и сильно отобранные фотографии. Чуть ли ни на полосу – как этого директора фабрики откапывают. Когда я увидел репортаж, у меня мурашки по коже пошли, потому что я не видел, чтобы так вот печатали. Но самое удивительное было то, что где-то через неделю мне позвонил корреспондент «Индепендент» и сказал, что им только что позвонили из пресс-службы Маргарет Тэтчер и просили передать автору что они впервые видели Маргарет Тэтчер с мокрыми глазами, когда она смотрела мой репортаж, и после этого она распорядилась оказать очень существенную материальную помощь Армении. Ну, то есть я считаю, что я свою функцию, в общем-то, в этой жизни, как фотограф, этим репортажем выполнил. Одно дело – делать фотографии, и другое дело, когда эти фотографии реально помогают людям. С гордостью могу об этом говорить.


46.

И.Г.: Задание журнала «Фокус», немецкий журнал, один из основных в Германии. Репортаж о тяжелой судьбе детей в России и в Украине, то есть вот на этом восточном пространстве, чтобы как-то прошибить этих зажравшихся бюргеров и показать им, что не все в мире так хорошо, как у них на участке. Это Львовская область, от Львова еще километров 100 с лишним – маленький, старенький детский дом в селе Лаврив. Когда мы туда приехали с корреспондентом Борисом Райтшустером – молодой такой, талантливый парень, корреспондент здесь был, работал, – сидит директор детского дома, небольшого роста, плотный такой, круглоголовый человек, которому на хрен не нужны никакие корреспонденты.


47.

Он прекрасно понимает, что далеко не в лучшем виде, так сказать, предстает перед прессой, тем более перед международной прессой. Звали его тоже Игорь. Но мы с ним выпили водки как-то подружились, и он разрешил снимать. И дней пять мы с утра до ночи проводили в этом детском доме. Я приезжал туда на подъем. Ну, и здесь в принципе видно, в каком состоянии находится этот детский дом. Холодрыга лютая там, в столовой.


48.

Я придерживался такой чуть-чуть синевато-голубоватой гаммы, чтобы и карточки были холодные. Потом мы с Борисом еще два или даже три раза ездили на Украину растаможивать гуманитарную помощь – несколько фур, то есть автопоезд целый с вещами (с телевизорами, джинсами, едой и пр.) и 200 с лишним тысяч евро на счет детского дома поступило благодаря нашему репортажу. Вот такая история вдогонку к землетрясению.


49.

И.Г.: Афганистан. Мы с Борисом Райтшустером прилетели туда на американские бомбежки, они должны были вот-вот начаться. Это граница с Таджикистаном. Начало 2000-х.

Дело в том, что война же не снимается во время войны, война снимается вокруг, и можно сделать хороший кадр, говорящий о многом. В общем-то, эти глаза о многом говорят. Совсем не в окопе. В любом случае это лучше, чем то, как иногда снимает "боевые действия" наше телевидение и не только наше .

За вполне определенные деньги – 100 долларов – выстрел из пушки, 200 долларов – выстрел из танка – и якобы снят обстрел.

Ну, ребята, якобы стрельбу я не стал снимать. А все спокойно сняли – я видел, потом эти кадры передавали по ящику, что вот, мол, идет обстрел. На хрен это нужно?


50.

И.Г.: 10 июля. 2006 год, Монголия. Страна необычайно красивая, фотогеничная. Это пресс-конференция. Я туда летал на открытие памятника Чингисхану в Улан-баторе. Это их главный герой, наверное, самый страшный человек в истории человечества, если его вообще человеком можно назвать, погубивший миллионы. Наверное, нашего Сталина превзошел. А может нет. По жестокости, я думаю, они могут быть сравнимы. Но для монголов он – герой, потому что вот маленький народ в свое время мордовал полсвета, и они этим гордятся, перенося ту силу на себя. Это странное свойство людей, почему оно такое есть, непонятно совершенно. Чем гордиться, тем, что лились моря крови, а ты вот якобы прапрапра того самого убийцы? Мы такие же, собственно говоря, многие из нас такие же.

Это пресс-конференция президента Монголии у него в резиденции.

РР: То есть один из вот этих товарищей – это президент?

И.Г.: Второй справа – это президент Монголии.

РР: Как зовут, не помните, конечно.

И.Г.: Нет. А это очень просто узнать.

Принесли столы деревянные, накрыли их этой золотой скатертью, подцепили громкоговорящую связь. Как таковой резиденции нет. Что такое резеденция? Это огромный простор нескончаемый монгольской земли, огороженный и названный резиденцией президента. Где-то, может, есть и дом. Но это чисто поле и холмы.


51.

И.Г.: Корсика. Я путешествовал по Корсике на машине главы корсиканской мафии.

РР: У вас там тоже брат жены?

И.Г.: Ну, умолчим. В ресторанах все подходили и спрашивали: «Вам понравилось? – А не позволите ключи от машины?». И тут же клались подарки в багажник. Мы поехали в горы, высоко-высоко в горы. Там был какой-то поэт, художник, писатель – очень милые люди, мы с ними беседовали, пили вино. Я отошел от компании, увидел вот этих вот двух колоритных ребят. Это жители поселка высоко в горах. Я по-французски очень плохо говорю. А у них еще какое-то наречие. Ну, в общем, я не нашел ничего лучше как спросить: «А как у вас тут с вендеттой?». И он тут же, значит, полез за спину и вынимает из-под рубашки пистолет и говорит: «А вот мы к вендетте всегда готовы. Вот вендетта – пожалуйста». И ну потом так мило улыбнулся.


52.

И.Г.: Новый 2010-й год на Тибете. Командировка для журнала «Русский Newsweek». Мы проехали очень много по Тибету на машине. Огромные просторы. И все это сказки, что в Китае нет земли, что там перенаселение. Там огромные пространства незаселенные, там еще можно три Китая вместить.

Я раз вышел из храма. А это мальчик, который живет в этом монастыре. Он там почему-то танцевал или выполнял какие-то упражнения. Но они не были похожи на эти вот дыхательные или какие-то для рукопашного боя упражнения. И когда я направил на него камеру, он тут же убежал, но не убежал с площади. Я зашел обратно в храм и из-за занавески стал наблюдать. Он опять пришел, опять начал какие-то другие па делать. Я вышел со свободными руками – камеры висят – он не боится. Ну, в общем, мне потребовалось минут 15, чтобы сделать этот кадр. Потому что как только какой-либо рукой касался камер, он тут же убегал и прятался за колонну, а потом опять возвращался – то ли это такая игра у него была.

Отступление пятое

РР: Почему вы вообще фотограф?

И.Г.: Чисто случайно. Скорее всего, я родился художником в душе. И первая публикация вообще у меня была в журнале «Советский экран» – четвертая обложка, там напечатали мои работы скульптурные. Это я занимался в изокружке Дома кино, еще на улице Воровского когда Дом кино находился.

А потом летом как-то, отдыхая у бабушки, я познакомился с одним дяденькой, дяденька увлекался фотографией, мне тоже это показалось интересным. И когда я приехал в Москву, я перешел из изокружка в фотокружок.

РР: Это вам сколько лет?

И.Г.: Это мне было 13 лет. Там был прекрасный преподаватель – Карпов Борис Михайлович. Вот я занимался в фотокружке Дома кино. Потом я поступил в кружок Дворца пионеров к Гольбергу Израилю Исааковичу, занимался там. В 14 лет я впервые опубликовал свою первую фотографию в журнале «Юный натуралист», необычайно гениальную: я снял линию электропередач через веточку с инеем. Это был 66 год. Вот с этого все и началось. Ну вот, а потом я стал победителем конкурса «Зоркий – Дружба 50» среди детей всего мира, и меня направили в Артек, и там я еще получил две золотые медали в каких-то артековских конкурсах. А потом я приехал в Москву и поступил в Школу юного журналиста.

РР: При журфаке.

И.Г.: Да, при журфаке МГУ. Хотя до этого хотел поступать во ВГИК, поскольку мама моя работала на Киностудии документальных фильмов. Но поступил в МГУ. А в 75 году меня пригласил великий и любимый мной Дмитрий Бальтерманц в журнал «Огонек». Я получил удостоверение журнала «Огонек», будучи еще студентом журфака. Я стал фотографом самого главного журнала страны, в который мечтали попасть все фотографы Советского Союза, и там я проработал 16 лет. А потом я получил приглашение от журнала Time, а в журнале Time хотят работать фотографы вообще всего мира. Потом, опять же после победы в конкурсе я уехал в Калифорнию в Университет Брукса, прочитал там какое-то количество мастер-классов по фоторепортажу. Вернулся, какое-то время работал в прекрасном совершенно журнале «Обозреватель» – золотые годы – прекрасный журнал и прекрасный коллектив.

А потом - был немецкий журнал «Фокус».

А сейчас здесь, в Агентстве East News русский архив веду. Как стал фотографом, не знаю – все это чистые случайности.

РР: Ну, а снимать-то вы сейчас еще?..

И.Г.: Снимаю. Но намного реже. Это тема отдельного и достаточно длинного разговора. Я не люблю снимать то, что неинтересно. Не умею снимать для себя, не научился. Еще, может быть, научусь – сейчас пойду на пенсию и буду учиться. Иногда надо сделать остановку, наверное. Люди же делают остановки и потом нормально начинают. Я не знаю, что будет со мной впереди. Снимать хочется, но я не знаю, что. Я не знаю, как сказать то, что я хотел бы сказать, фотографическим языком. Другими языками я не владею. Я, скорее, больше обдумываю, нежели реализую. Одна из основных причин, видимо, та, что снято так много, и я побывал в таком множестве стран, городов, ситуаций, что практически все увидено. Жизнь, ведь она, можно сказать, что она бесконечна и безгранична, а с другой стороны все это – несколько кругов, которые повторяются из века в век. И все наши взаимоотношения, они, в общем-то, повторяемы. А повторяться творчески очень и очень трудно, не всегда хочется.

Кто за это получает деньги, кто с этим смирился, кто может каждый день снимать пресс-конференции, тот это делает. Я не могу. Кто-то может каждый день снимать одну и ту же войну. Мне это не интересно. Кто-то может снимать каждый день памятники архитектуры. Мне это неинтересно. Мне неинтересно снимать театр, например, потому что там это не моя фотография, там за меня уже все сделали, а я только фиксирую то, что кто-то придумал.

Подсматривать за людьми, во-первых, стало сложнее, во-вторых, стало проще, в-третьих, этим уже вместо 100 человек занимается 100 миллионов человек в стране. Я не то что боюсь конкуренции, но мне неинтересно повторять то, что уже сделано.

Безо всякого кокетства я прекрасно понимаю, что... Нет, ну доля кокетства в этом, конечно же, есть, но я бы все-таки хотел научиться фотографировать в самом деле. В самом деле. Вот я что-то умею, но я многого не умею, я понимаю, что я очень многого не умею. Может быть, начну учиться фотографировать, пойду на пенсию и...

Вдруг научусь.


РР: Спасибо вам, Игорь, большое, за этот разговор и за вашу работу.
Tags: 70-е, 80-е, 90-е, архивы_источники_документы, воспоминания, детство, жизнь и люди, журналистика, интервью и репортаж, искусство, история, культура, мастер, молодёжь, мужчины, нравы и мораль, ретро и старина, россия, ссср, фото и картинки, эпохи
Subscribe

  • Экология, мода - 3

    К сожалению так думает достаточное количество людей и возможно поэтому пригородные леса засраны по самое некуда наполнены помойками: "Если…

  • В окрестностях Пассажа в Милане

    "Как-то раз в магазине проводилась акция, что-то типа 3 бутылки лимонада по цене 2. Муж хотел поучаствовать, но жена его остановила. Долго…

  • Экология, мода - 2

    Из комменатриев: "Планете вообще пофиг на бутылки и пластиковые стаканчики. Это ВАМ неприятно и грязно, это ВАШ комфорт страдает, а не планета".…

promo yarodom сентябрь 20, 2012 20:29 14
Buy for 10 tokens
У каждого из нас есть малая Родина и Родина большая. Кто-то живет и работает на чужбине. Многих из нас раскидало по странам и весям. У каждого из нас найдутся различные истории о своих местах и далекой стороне, своей жизни или жизни других. О том, что было, есть и будет с нами. ​*** В…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments